Чтение онлайн

Вместе с тем положительное отношение к советской власти в целом на уровне рядового гражданина включало ряд важных аспектов. Прежде всего, значительная часть населения в своих представлениях четко различала центральную и местную власть. В середине 1920-х годов лояльное и доброжелательное отношение большая часть населения проявляла именно к центральной власти. Анализ массива перлюстрированной частной переписки 1924–1925 годов, на наш взгляд, убедительно это подтверждает. Вопрос об отношении к советской власти и коммунистической партии затронули 51 сельский респондент (12,5 % всех обсчитанных писем из деревни) и 96 городских жителей (10,4 % всех обсчитанных городских писем). При этом положительное отношение к советской власти и коммунистической партии высказало 64,7 % деревенских и 53,1 % городских корреспондентов, затронувших эту тему [1113] .

Эти данные сопоставимы с анонимным опросом, проведенным среди рабочих-горняков, транспортников и сахарников Товарковского района Тульской губернии в июне 1925 года. Из 50 заполненных анкет на хорошее отношение к РКП(б) указали 37 человек, или 74 % [1114] . Более высокий процент ответивших положительно в данном случае объясняется, возможно, боязнью последствий и недоверием к подлинной анонимности опроса. Это косвенно доказывается и тем, что «улучшение в положении рабочих в условиях данного завода» подтвердило лишь 30 опрошенных, или 60 % [1115] .

Как представляется, положительное отношение к центральной власти объяснялось во многом не только самим переходом к НЭПу, но и происходившей стабилизацией повседневной жизни. Слушатель Института красной профессуры, одновременно лектор и научный сотрудник Коммунистического университета имени Свердлова И. И. Литвинов записал в дневнике 17 июля 1922 года: «…страна требует мира, покоя, отдыха и производительного труда… Люди стали работать, стали питаться, наряжаться и размножаться» [1116] . Именно страх утраты стабильности, на наш взгляд, во многом объясняет отношение к смерти Ленина. Спецсводки Информационного отдела ОГПУ и Информационного отдела ЦК РКП(б) о реагировании различных слоев населения на смерть Ленина отмечали в разных районах страны схожую реакцию: «Ильич хотел мира, Троцкий все настаивает на войне», «Ильича некем заменить, в партии раздоры, и что сейчас рабочим не поздоровится», «Теперь следует ожидать раскола в партии, перемены в новой экономической политике и войны к весне», «Торговцы… высказывают все же опасения, что без т. Ленина все пропало, так как Троцкий уничтожит нэп» и т. п. [1117]

Это лояльное отношение к центральной власти вовсе не исключало острого недовольства отдельными сторонами реальной повседневной жизни и действиями властей. Особенно это было связано, конечно, с экономическими аспектами жизни, о чем мы писали выше. Например, в информационных отчетах партийного коллектива завода «Красный путиловец» за май и июль 1923 года отмечалось: «…где не было сокращения штата, там настроение хорошее», «Настроение рабочих, учитывая постепенное улучшение экономических условий рабочих и постепенное повышение зарплаты с переходом на сдельные расценки — настроение за истекший месяц хорошее, а отсюда и политическое настроение» [1118] .

Зато, по сведениям ОГПУ, «недовольство тяжелым экономическим положением, грубые и нетактичные действия администрации, фабкомов и ячеек РКП вызывают на многих предприятиях недовольство советской властью и РКП» (сведения лета 1925 года). Доверие к центральной власти укрепляли в глазах значительной части крестьянства снижение налогов в 1925 году, расширение избирательных прав, поддержка так называемых «культурных хозяев» [1119] .

Но если центральная власть в 1920-х для значительной части населения являлась символом стабильности и надежд на будущее, то отношение к местной власти разительно отличалось в худшую сторону. Ленинградский Политконтроль ОГПУ, анализируя перлюстрированную корреспонденцию за декабрь 1925 года, указывал, что о работе парторганизаций в городах имеется 25 сообщений, «из них удовлетворительных — всего 3», т. е. 12 %; о работе партийных организаций и их авторитете среди рабочих имелось 15 сообщений, из них положительных лишь одно, т. е. около 7 %; об авторитете сельских парторганизаций среди населения и отношении населения к ним было зарегистрировано 57 сообщений, но «удовлетворительных сообщений» лишь 4, т. е. 7 %; относительно поведения местных властей из 25 сообщений имелось лишь одно «положительного характера», т. е. 4 % [1120] .

Эти данные, пусть и недостаточно репрезентативные, почти полностью совпадают с нашими подсчетами достаточно большого массива частной переписки. Среди 82 деревенских писем, касавшихся поведения местных властей, 96,3 % были этим поведением недовольны. Среди городских корреспондентов местными властями были недовольны 92,6 % авторов [1121] . Основное возмущение вызывали пьянство, злоупотребление властью. Об этом не как о частных случаях, а как о всеобщем явлении говорят различные материалы политконтроля на протяжении всех 1920-х годов. Особенно много писем на эту тему шло из деревни в армию. Родные и знакомые сообщали местные новости, не стараясь как-то особенно дискредитировать власть, но факты говорили сами за себя.

Из Калужской губернии письмо брату:

Нарезали дров мы себе 3/4 куба, а Рыженчиков и Жариной взяли наши дрова и увезли к волисполкому. Я стал Рыженчикову говорить, почему он перевез наши дрова, он мне сказал <…> что я хочу, то и делаю. Ты мне ничего не сделаешь, от твоего двора еще прикажу привезти и привезут, ничего не сделаешь, пока моя власть… Они ходят, как собаки пьяные, пьют самогонку почем попало. Рыженчиков, как свинья на четырех ногах ползает, и вот наши труды пропали [1122] .

В октябре 1924 года А. С. Сергеенков из села Узкого Витебской губернии писал в Кронштадт: «Ни одного честного коммуниста у нас здесь нет, вор на воре и пьяница на пьянице» [1123] .

Еще одним распространенным пороком было взяточничество. В сводке Ленинградского ОГПУ за август 1925 года приводились слова крестьянина-середняка П. Смирнова из Опочецкого уезда, сказанные им на торжественном заседании в день кооперации: «Наши коммунисты все равно что пасхальное яйцо — пролежит год и пропахнет, ни один коммунист из волости не вышел чистым» [1124] . Об этом же размышлял автор письма из Кубанской области в ноябре 1925 года: «Что касается взяточничества, то есть и сейчас и не скоро выведется… Только говорим „долой взятки“, а на самом деле, если бы попалось самому, то пожалуй за карман не положит, что касается самогону, то это в полном ходу» [1125] .

То, что такое поведение местных работников было достаточно типичным, подтверждали наблюдения самих членов правящей партии, официальные секретные сводки и объективные исследования. В августе 1925 года о положении в одном из сел Симбирской губернии рассказывал автор письма в Ленинград:

Наше село имеет 2500–3000 человек, а «комсомольцев» 8 чел., а комсомольцев без кавычек всего 1 и тот, не имея поддержки, ушел в город на заработки. Комсомольцы здесь не в почете, они себя плохо ведут, по ночам хулиганят и лакают самогон до тех пор, пока из глаз черти не покажутся… Население комсомол не уважает за то, что 1) не верят в бога и не молятся 2) плохое поведение и отсутствие какой-либо работы. Под комсомольцем здесь считают сатану в виде образа человека. Вот краткая характеристика на здешнюю организацию РКСМ. <…> Настоящая власть советов уважением от крестьян не пользуется, местные органы власти много этому способствуют. Пример: если познакомишься с милицией, то можешь десятками ведер гнать самогонку, ничего не будет, а если не знаком, то за одну бутылку попадешь в тюрьму. А про Совет скажу одно слово, почему он не пользуется авторитетом — это «кумовство», имеешь родственника в Совете, можешь не особенно бояться своих [1126] .

Ленинградский рабочий-коммунист, направленный на работу в деревню, жаловался из Каменского округа Донской области в декабре 1925 года: «Здесь, где я нахожусь, непроглядная тьма. <…> Коммунистам можно делать все и командовать, чувствовать себя выше других, пьянствовать и плевать в морду беспартийному. Вот прелести, которые творятся в деревне и которым нет границ и благодаря которым полное отсутствие беспартийного актива вокруг ячеек» [1127] .

Информационный бюллетень Уральского обкома ВКП(б) за январь 1926 года отмечал уменьшение числа коммунистов в правлениях кооперативов, объясняя это «неработоспособностью, бесхозностью, пьянством и растратами, благодаря чего ячейки вынуждены были их кандидатуры не выставлять» [1128] . Полномочное представительство ОГПУ в Ленинградском военном округе в своем обзоре политико-экономического состояния крестьянства Северо-Западной области в ноябре 1925 года констатировало: «Пьянство низовых работников, сопровождаемое озорством и дебошами, по-прежнему остается массовым явлением… По-прежнему наблюдается взяточничество и злоупотребления низовых работников» [1129] .

Проблема взаимоотношений местной власти и населения далеко не исчерпывалась прямыми злоупотреблениями должностных лиц, нарушавшими при этом законы государства и нормы партийной жизни. С такими явлениями партийно-государственный аппарат стремился вести постоянную, пусть и не очень успешную борьбу. В середине 1920-х годов советская печать писала о так называемой «софроновщине» (дело работников херсонского административного центра, обвинявшихся в растратах, пьянках, превышении власти), делах харьковских судебных работников, киевской милиции и т. п., но не меньшее недовольство вызывало стремление деревенских коммунистов решать все важнейшие вопросы повседневной жизни населения административными методами, широко используя приказы и угрозы. Автор письма из Томской губернии в декабре 1924 года сообщал: «…у нас до такой степени коммунары дошли, что нет никакого права крестьянам во время перевыборов. А просто назначение от фракции и так же перевыборы в кооперативы» [1130] .