Чтение онлайн

Т.Моммзен объяснял существование указанного порядка взимания таможенных пошлин инертностью римской администрации в вопросах погранично-таможенного контроля ([41] с. 455–456). Но правильнее было бы сказать, что его причиной были ограниченные возможности римского государственного аппарата, с одной стороны, и желание не упустить такой богатый источник доходов для казны и для самих чиновников, с другой стороны. При этом сам сбор таможенных пошлин, как видим, римляне наладили очень четко — намного более четко, чем это было до установления их власти. И в результате указанная система привела к феноменальному результату. Вследствие существования хотя и искусственно созданного, но достаточно жесткого и высокого таможенного барьера между Римской империей и ее восточными провинциями, торговли между ними почти не было. Об этом можно судить, например, по тому факту, что денежное обращение в этих провинциях было совершенно обособлено от остальных частей империи. Как указывает Р.Дункан-Джонс, для восточных провинций чеканили специальную серебряную монету, отличавшуюся от серебряных денариев, выпускавшихся для западных и центральных провинций, и эти монеты почти никогда не выходили за пределы своего региона. А золотые монеты не выпускались вообще. Кроме того, скорость обращения монет на Востоке была намного ниже, чем в остальных частях империи (о чем свидетельствует их слабый износ), что говорит о неразвитости торговли, на это же указывает и тот факт, что в Египте и в римский период был широко распространен бартер ([108] рр.32, 169). Напротив, в западных и центральных провинциях была очень высокая скорость обращения денег, происходил постоянный переток денег из одних провинций в другие и перемешивание денег, выпущенных в разных провинциях ([108] р.172), что свидетельствует об очень интенсивной торговле между ними. По оценке Р.Дункан-Джонса, объем денег в обращении в восточной половине Римской империи был в 10 раз меньше, чем в западной, при значительно меньшей скорости обращения денег ([108] рр. 168–170). Это означает, что по объему товарооборота, или другими словами, по размерам рыночной экономики Запад в десятки раз превосходил Восток. А с учетом того, что суммарное население восточных провинций в эпоху ранней Римской империи, по видимому, не намного уступало западным, а, по мнению некоторых историков, даже превосходило их, то данная оценка прекрасно иллюстрирует различие между глобальной и региональной экономикой.

Таким образом, в период ранней Римской империи восточные провинции в экономическом отношении оказались отрезанными от остальных провинций, и существование там особого экономического механизма, отличного от того, что сложился в целом в империи, подтверждается имеющимися данными и признается историками (также, например, М.Ростовцевым: [49] с. 17–18). Поэтому можно утверждать, что в период ранней Римской империи Египет, Сирия и Малая Азия не входили в глобальную экономику античности.

Что касается Малой Азии, то ситуация там была аналогична Сирии и Египту. Но обособленность этой территории была связана не с таможенными пошлинами, а с географией. Если взглянуть на физическую карту, то на ней хорошо видно, что почти весь полуостров Малая Азия (нынешняя Турция), за исключением узкой прибрежной полосы, не превышающей, как правило, 30 км, расположен на высоком плато, которое во многих местах окаймлено горами. Высота основного плато — от 500 м на западе до 1000 м на востоке полуострова, но оно во многих местах изрезано горами, достигающими 3–4 тысяч метров в высоту. В древности, да и в более позднее время, вплоть до появления современных средств наземного транспорта, такое высокогорное расположение служило серьезным препятствием для развития торговли на большей части территории полуострова, тем более что, в отличие, например, от Галлии, Испании и Германии реки не могли служить торговыми путями, поскольку в условиях такого перепада высот они изобиловали стремнинами и водопадами. Выше уже говорилось о том, что транспортировка обычных грузов от уровня моря на возвышенность в пределах одного города в античную эпоху увеличивала цену более чем на 40 %. Соответственно, перевозка вглубь страны, с поднятием на высоту 500-1000 метров или более, если требовалось преодолеть горный перевал, не имела никакого экономического смысла, за исключением разве лишь перевозки предметов роскоши. Имеются свидетельства на этот счет античных авторов, писавших, что не было никакой возможности вывозить зерно, выращенное во внутренних областях Малой Азии, в приморскую зону для его последующей продажи, поскольку стоимость его перевозки могла превысить цену его возможной реализации ([81] р. 373). Поэтому если во внутренних областях образовывались излишки зерна, то не было никакой возможности вывозить его за пределы полуострова.

Итак, мы видим, что большая часть Малой Азии, так же как Египет и Сирия, не входила в общий рынок античности в период расцвета античной рыночной экономики. По-видимому, зона интенсивной торговли с другими частями Римской империи на Востоке ограничивалась лишь сравнительно узкой полосой побережья Средиземного и Черного морей в Малой Азии и Александрией в Египте, поскольку, как уже было сказано, все товары, вывозимые из Александрии во внутренние области Египта и ввозимые оттуда, облагались пошлиной в размере 20–25 %. Таким образом, почти вся территория Малой Азии, Египта, Сирии и Палестины оставалась вне глобальной античной экономики [154] .

Совпадает ли эта экономическая граница с той демографической границей, то есть с границей низкой рождаемости и сокращения населения, которая существовала в этот период? По всем имеющимся данным, эти две границы совпадают с большой точностью. Результаты переписи населения в Александрии в Египте в III в. н. э., о которых говорилось в главе II, свидетельствуют о явном старении населения, низкой рождаемости и стремительном сокращении населения между двумя переписями ([9] с.297), а все другие демографические данные, относящиеся к внутренним областям Египта, наоборот, говорят о высокой рождаемости, о преобладании молодежи в структуре населения и о вполне нормальном соотношении между количеством мужчин и женщин — в отличие от других римских провинций ([178] рр. 150–151). Налицо явный контраст между демографией прибрежной полосы (Александрия) и остального Египта. То же самое можно сказать и о Малой Азии. Сведения, относящиеся к прибрежным районам Малой Азии, показывают явное количественное преобладание мужчин над женщинами и очень малое число детей. Так, в Милете на западном побережье полуострова в конце III в. — начале II в. до н. э. соотношение мужчин и женщин в структуре населения было почти 3 к 1, а дети составляли лишь 28 % от всего населения ([178] рр.99-100). Данные по составу семей в городах Олимп и Тремесс вблизи западного побережья Малой Азии в период ранней Римской империи, приводимые Д.Мартином, показывают, что сыновей было примерно в 2 раза больше, чем дочерей ([157] р.53). Указанная информация свидетельствует о том, что в прибрежной зоне полуострова, открытой для торговли с другими странами, как и в египетской Александрии, население, скорее всего, не росло, а сокращалось. Нет никаких сомнений, писал А.Джонс, что сильное сокращение населения произошло в римский период и в соседних с Малой Азией Фракии (нынешней Болгарии) и Македонии ([130] р.158). Вместе с тем, во внутренних районах Малой Азии, равно как и в Сирии, судя по имеющейся информации, с демографией было все в порядке. Известно, что и в Риме, и в Константинополе было много выходцев из этих восточных провинций; а в самой Сирии и Малой Азии в поздней античности мы видим много густонаселенных городов, которых совсем нет на Западе империи ([130] рр.717–718; [81] рр.355–356). Кроме того, как указывает А.Джонс, с начала V в. н. э. именно Малая Азия стала для Восточной Римской империи главным источником рекрутов для армии ([130] р.670), что также

свидетельствует о вполне нормальной демографии, в то время как в Западной Римской империи армия фактически исчезла, и предпринимавшиеся неоднократные попытки широкого набора рекрутов там не давали никакого результата.

Таким образом, все имеющиеся данные по эпохе античности подтверждают высказанный выше тезис о воздействии глобализации на рождаемость, причем, подтверждают до такой степени, что даже граница распространения зоны интенсивной внешней торговли в античности, по имеющейся информации, четко совпадает с границей низкой рождаемости.

4. Европейские страны в XIII–XVIII вв. В целом основные тенденции были описаны уже в предыдущей главе. Нет никаких сомнений в том, что в течение указанного периода шло формирование европейского общего рынка, и это совпало с падением рождаемости одновременно в ряде стран Европы, которое в некоторых странах (Испания, Польша, Франция и другие) привело к серьезному сокращению численности населения. Нет сомнения и в том, что в тот период (с конца XV в. до 1557 г.), когда война между Габсбургами и Валуа парализовала центр европейской глобальной экономики — Италию — и временно произошла опять ее регионализация, одновременно с этим население во всех странах, включая и сам театр интенсивных военных действий (Италию), стало бурно расти. Но на фоне этих общих для большинства европейских стран тенденций в области экономики и демографии я бы хотел остановиться на двух группах стран или территорий, которые резко отличались от остальных.

К первой группе относились те страны и территории, которые в силу своей географии не могли войти в ХIII-ХVIII вв. в европейский общий рынок: Канада, Финляндия, Россия, Швейцария. Во вторую группу входили Англия и Германия, начиная с середины-конца XVII в. (до этого их демографические тенденции вполне соответствовали тем, что были в большинстве других европейских стран). Давайте рассмотрим первую группу, а ко второй группе стран вернемся в следующей главе.

Канада. Французские историки не случайно сравнивают демографию Канады и Франции в XVII–XVIII вв. и не перестают удивляться тому факту, что первая по уровню рождаемости примерно в два раза превышала вторую ([96] рр.232–236). Дело в том, что большинство жителей Канады в то время были недавно уехавшими туда французами. Казалось бы — с какой стати им было иметь сверхвысокую рождаемость, в то время как у тех же французов, но оставшихся во Франции, она была низкой, часто намного ниже уровня смертности? Тем более, что, как говорилось в главе V, до половины населения французской Канады в то время были крепостными контрактными рабочими, то есть чуть ли не рабами, работавшими на лесоповале и других тяжелых работах, которым, помимо всего прочего, было запрещено жениться, и у которых априори должна была быть более низкая рождаемость, чем у свободных французских граждан [155] . Но очевидно, все эти обстоятельства, которые, возможно, оказывали отрицательное влияние на создание семей и рождаемость в Канаде в XVII–XVIII вв., тем не менее, имели намного меньшее значение для демографии и рождаемости, чем тот факт, что Канада, в отличие от Франции, не входила в тот период в глобальную рыночную экономику, формировавшуюся в Европе.

Россия и Финляндия. О стремительном росте населения Финляндии в XVII–XIX вв. выше уже говорилось: оно практически утраивалось каждые сто лет (см. главу VIII). Такими же темпами росло и население России: с 12 миллионов человек в 1700 г. до 36 миллионов в 1796 г. и до 135 миллионов в 1900 г. ([191] р.76) По мнению И.Валлерстайна, Россия до второй половины XVIII в. не входила в глобальную европейскую экономику, затем началась ее постепенная инкорпорация. Но этому мешали как огромные пространства суши, отделявшие наиболее густонаселенную центральную часть России от Западной Европы, так и, в частности, протекционистская политика Николая I (1825–1855 гг.), которая отгораживала российский рынок от европейского общего рынка при помощи высоких импортных пошлин. И лишь во второй половине XIX в. с ослаблением таможенных барьеров и с развитием железнодорожного транспорта Россия начала втягиваться в глобализацию. Поскольку Финляндия в XIX в., а частично — уже с начала XVIII в., входила в состав Российской империи, то она, по-видимому, как и Россия, вплоть до конца XIX столетия развивалась в рамках не глобальной, а региональной экономики [156] . Таким образом, и в этих странах период быстрого демографического роста совпадает с тем периодом, когда они не входили в глобальную рыночную экономику Европы.

Здесь я бы хотел вернуться к вопросу о демографическом кризисе в Исландии и в гренландских колониях (см. начало настоящей главы). В отличие от Канады, России и Финляндии, развивавшихся в XVII–XVIII вв. в рамках своей региональной экономики, и имевших, как мы видим, очень высокий рост населения, Исландия в течение XIII–XVIII вв. и гренландские колонии в XIII–XV вв., напротив, были очень активно вовлечены во внешнюю торговлю с другими европейскими странами. Одной из главных форм участия Исландии в европейской рыночной экономике был лов рыбы с поставкой в разные страны Европы. Известно, что в XVII–XVIII вв. этим занимались в водах, омывающих Исландию, сотни крупных рыболовецких судов. Причем, как пишет экономический историк А.Мишель, в Исландии сложилась «наиболее продвинутая форма рыболовства — которая была полностью ориентирована на [внешний] рынок и имела солидную коммерческую основу» ([86] р.142). Что касается более раннего периода (XIII–XV вв.), то, кроме рыбы, Исландия и Гренландия экспортировали в Европу многие свои изделия: шерстяную одежду, изделия из кожи и меха, веревки и канаты и т. д.; в этих целях, например, между Гренландией и материком регулярно курсировал норвежский торговый корабль ([21] с.80, 66, 101). Разумеется, этот экспорт не был все время постоянным, поскольку существовала высокая конкуренция и со стороны других поставщиков этих товаров, включая рыбу, на европейские рынки, и со стороны развивавшейся в Европе текстильной промышленности. Но эти экспортные доходы составляли основную часть всех денежных доходов, которые получало местное население, поскольку первоначально в самой Исландии и гренландских колониях, по-видимому, преобладало натуральное хозяйство [157] , и заработать деньги иным способом, кроме продажи изделий, рыбы или меха иностранным купцам, курсировавшим между Исландией, Гренландией и Европой, было практически невозможно [158] . Поэтому можно утверждать, что участие в европейской торговле играло для исландских и гренландских колонистов очень важную роль, независимо от того, что они, возможно, могли бы и совсем обойтись без доходов от экспорта, поскольку имели все условия для нормального животноводства и земледелия.

Таким образом, мы видим, что различие между Канадой, Финляндией и Россией, с одной стороны, где был бурный демографический рост, и Исландией и Гренландией, с другой стороны, где население в течение нескольких столетий вымирало, нельзя объяснить ни «демографией первооткрывателей» (исландские и гренландские колонисты были намного большими первооткрывателями, чем жители европейской России или Финляндии), ни климатом (у всех он примерно одинаковый), ни перенаселенностью (плотность населения везде была крайне низкая). Единственное различие между ними состояло, по существу, в том, что первая группа стран была обособлена от глобальной рыночной экономики, а вторая — активно в ней участвовала.

Швейцария. Выше уже был достаточно подробно описан феномен, наблюдавшийся в Малой Азии в эпоху античности: все признаки массового сознательного ограничения рождаемости в прибрежной равнинной зоне полуострова (малое количество детей по отношению ко взрослым, число мужчин или мальчиков в 2–3 раза выше, чем женщин или девочек) и все признаки благоприятной демографической ситуации в остальной части Малой Азии, высоко поднятой над уровнем моря. Точно такую же картину мы видим в Швейцарии в XIII–XVIII вв. Население Швейцарии в указанный период неуклонно росло: с 600–650 тысяч человек в 1450 г. до 800–850 тысяч в 1520 г., 1 миллиона в 1600 г. и 1,2 миллиона человек в 1700 г. ([85] рр.27, 44) При этом Швейцарию не обошли стороной крупные европейские войны и прочие катаклизмы, которые коснулись соседних стран. Более того, Швейцария поставляла на эти войны совершенно немыслимое количество наемников. Так, только французские короли в период с 1474 г. по 1792 г. рекрутировали в Швейцарии в качестве наемников 700 тысяч человек. Потери Швейцарии убитыми (в основном среди наемников) оцениваются в 50-100 тысяч в XV в., 250–300 тысяч в XVI в., столько же — в XVII в. и 300–350 тысяч в XVIII в.