Чтение онлайн

Продолжалось Квайру с неохотой. Остановившись, он вдруг присел на большой гладкий валун.

– А мне где выставлять свои работы?

– Выпьем? – предложил Лудли. – В «Морской Коняге»?

Квайр узрел вдали кавалерийский эскадрон – штандарты, золоченые кирасы и шлемы, плюмажи и расшитые плащи, – скачущий по широкой Кларкенвелльской дороге меж домами великих гильдий. Он бросил взгляд в сторону реки, на совсем другой конец города, на Бранову башню, сооружение безмерно древнее, и далее – на барки, ялики, галеоны под парусом, плывущие по реке.

– Я мог бы стать генералом, славным навигатором, употребляющим свои дарования к великому восхищению мною публики, любимцем народа, почитаемым Королевою. С моими талантами я мог бы стать величайшим купцом Альбиона, обогащать себя и мою нацию, сделаться по меньшей мере Лордом-Мэром. Но я дичился столь недостойных занятий. Я жил единственно ради моего искусства и его совершенствования…

Лудли вознервничал.

– Капитан?

– Иди же, Луд, и трать сие золото. Может статься, иного ты не увидишь.

– Вас прогнали? – Лудли привелся в ужас.

– Нет.

– Вы оставили службу нашего общего друга? – Выступающий зуб Лудли дергался на губе.

– Я сего не сказал.

Лудли облегченно приложил содрогнувшегося господина ладонью по спине. Интонации Квайра переменились, и он моментально позабыл о горести.

– Так айда оба в «Морскую Конягу», капитан. Мрачность и ветреность всюду множат меланхолию.

Квайр поднялся с камня, вжимая квадратную челюсть в грудь и пряча лицо под коцаными полями собмреро. Он стал необычно и пугающе податлив.

– Вестимо.

И вновь взволновался Лудли:

– Девка-другая, капитан, вот что нам лекарь прописал. Она бы нас разогрела. Отсосала бы всякую угрюмость.

– Девка? – Глаза повернулись в порочной голове, вопрошая Лудли так, будто Квайр перестал понимать самый термин.

Лудли затрясся.

– Всякая шлюшка в «Морской Коняге» будет ваша, только пожелайте. И всякая барышня. Вам нужна любовь, господин.

Квайр отвернул унылые глаза от лейтенанта и выпрямил дюжую спину.

– Я люблю свое искусство.

– Вы лучший. – Глас Лудли утоньшался по мере пересыхания глотки. – Всякого спросите.

Они шли далее к стене, ныне в какой-то полумиле от них, пешие на крутой тропе.

– Твоя правда, – согласился господин.

– И вы сильны, капитан. Вы любите свою работу – свое искусство, вернее говоря, – и ничто больше. Но дайте и им любить вас. Взимайте вознаграждение.

Квайр улыбнулся земле:

– Я-то думал, Монфалькон понимает. От прочих я ничего не жду. Тебе и другим, Луд, никогда не сделаться кем-то больше подмастерий, что подкрашивают контуры, малюют фон-другой. Добрые, надежные ремесленники, ничуть не меньше. Вот людишек вроде О’Бриана я презираю – окаянцы, корчащие из себя великанов, да еще с амбициями, им величие подавай, а таланта ни на грош, голый инстинкт убийства и вероломства. Я должен был возделывать сии инстинкты, обуздывать их, шлифовать, настраивать… Ах, и все для того, чтобы обнаружить: меня считают кем-то не лучше О’Бриана, сего безучастного, претенциозного, бахвалящегося мясника. Из тех, коих я более всего презираю.

– Ну вы обошлись с ним как он того заслуживал. – Одобрение Луда истончилось пуще прежнего.

– А они считают, что я неспособен на любовь, Луд. Ты считаешь так же…

– Нет, нет, капитан. Я о чем: вы преданны своему делу, не растрачиваете себя… отказываете себе во всяких там нежных сантиментах… – Лудли упрятал выступающий зуб в рот, как если бы желал последовать за ним.

– Но я любил много и любил многих, ибо я победил многих. Ведь я – наиобычнейший завоеватель. Влюбляюсь в покоряемое. Кто бы не поступил так же? Иные ощущают привязанность лишь к детям, если дети им вроде бы не угрожают. Я привязываюсь к тем, кто угрожал мне, но перестал быть угрозой. Разве моя любовь не истинно рациональна, а, Луд?

– Без вопросов, сир. – Лудли сдержал импульс ускорить шаг и пойти вперед господина. – И, капитан, многие любят вас, как я и сказал.

Квайр выразил неприязнь:

– Надеюсь, нет. Я сего не желаю. Я сего не требую.

– Я о чем, – пропыхтел озадаченный лакей, – вы обожаемы, капитан, и тому подобное.

– Обожаем? Чернью? Оно завоевывается легко, такое обожание. Чуточка эффектных действий, дешевая шутка-две, лихой жест – и, вестимо, сброд длит обожание всю дорогу до Тильбёри и тюремной баржи. Я презираю тех, кто угождает толпе ради нее самой. Мое искусство должны оценивать другие художники, люди, великие в своих сферах, как велик лорд Монфалькон. Все до единого годы, что провел он у престола Герна, каверзничая, сговариваясь, интригуя ради воцарения Глорианы. Он был мой герой, Луд, в пору молодости. Я по-прежнему им восторгаюсь. Конечно, он почуял, сколь тонко понимаю я его достижения. Однако мои по-своему не менее велики.

– Более, капитан, учитывая всё.

– Я принял его покровительство, дабы нарастить опыт, улучшить навыки – усиление, подчинение… Он был моим единственным господином. И он меня презрел.

– Презрите его, капитан. Он – слабак.

Квайр просветлевал.

– Таков он и есть. Ты прав, Лудли. – Не без усилия он удлинил шаг. Они почти добрались до стен. – Иди же в «Морскую Конягу», а я присоединюсь к тебе позже. Пойду в свое почтенное жилище, гляну, как там госпожа Филомена, супруга ученого, поживает без любовного своего партнера. – Он приподнял и призагнул шляпу. – Увидимся в «Морской Коняге», Луд.

Счастлив отпущением, мастер Лудли вбежал в ворота, единожды махнув господину рукой.

– Вы вскоре станете прежним собой снова, капитан!

На душе у Квайра лучшало с каждой секундой.

– Вестимо. Презреть его. Я выучился чему было можно. Я лучше нашего общего друга, Монфалькона. Я оставлю его позади!

В сем эфемерно-развязном настроении он миновал ворота и был немедленно атакован полудюжиной злодеев с тенётами и покрывалами, вервиями и ножами.

– Вот и он!

Квайрова рука метнулась к рукояти меча, однако на плечах уже обосновалась петля. Капитан заизвивался. Петля затягивалась.

На него насели, полускрыты плащами и капюшонами, шестеро живопыр.

– Придурки! Я – Квайр. У меня есть друзья. Все окаянцы города!

Игнорируя его слова, они скрутили и погрузили его в смердючий фургон прежде, чем он успел что-то сообразить. Квайр засомневался в полном своем разумении себя и мира. Его глаза скрыла повязка, его тело деревенело от давящих веревок. Изумление настигало его второй раз за день. Не будь Квайр заткнут кляпом и обволочен капюшоном, он бы громко выматерился.

Ариох их мать! Я схвачен. Несправедливо до чрезмерности! В один день! Я позволил себе потерять уверенность и оттого надежду – и ныне теряю жизнь. Разве что удастся заболтать их и освободиться. Но что же сие? Что за враги посмели бы?..

И тут капитана Квайра осенило, что у беседы с Монфальконом и принятого ею поворота есть нечто общее с похищением.

Он меня сдал. Он меня предал. Он надеется умертвить меня, прежде чем я раскрою его секреты. Он явно не поверил истине. Что ж, если я умру, ему несдобровать. Всякое деяние обнародуется в «Исповеди капитана Квайра». Боги, она подкосит Альбион! О, друг мой Монфалькон, если я выживу, ты отведаешь мщение куда масштабнее. Тогда-то ты и признаешь истину: ученик сделался господином. Я заставлю тебя осознать сей факт, хотя бы только сей…