Чтение онлайн

А сейчас? Я снова почувствовал себя ребёнком. То же самое чувство возникало у меня каждый раз, когда я лежал на диване ранним утром, наблюдая по телевизору за отношениями людей, за семьями, которые занимаются семейными делами. Даже у Симпсонов было что-то, чего у меня не было.

Сейчас я чувствовал себя так же, как в десять лет, когда весь день просиживал в метро, чтобы не попасть под дождь, и откладывал поездку домой, чтобы получить взбучку от отчима, только потому, что этому придурку это нравилось. Даже если мама видела, как он избивает меня, мне становилось не легче. Она просто отрицала, что что-то случилось, и покупала мне батончик «Марс».

Больше всего меня ранило отсутствие других детей, с которыми можно было бы играть. Я был ребёнком, который питался бесплатными школьными обедами, носил разные носки и одевал одежду, купленную в Оксфам. Я проводил дни в одиночестве, просто бродил по округе, проверял возврат монет в телефонных будках, ожидая, когда подрасту и смогу выйти из дома без присмотра со стороны соцзащиты.

Теперь я вернулся к исходной точке. Ни работы, ни Келли, и я закрыл дверь перед единственным человеком, с которым мне приходилось разговаривать, – старым психоаналитиком в шлеме вместо волос. Любой, кто хоть немного был похож на друга, либо обманул меня, либо умер. Я посмотрел на Бэби-Джи сверху вниз и изобразил брейк-дансера. По крайней мере, теперь я хоть немного улыбнулся.

Я вышел на Дюпон-Серкл и побродил по нему, пытаясь найти выставку. Предполагалось, что это будет гей-район Вашингтона, но я увидел только группы сомалийцев и студентов университета. В конце концов, я наткнулся на неё. Art Works когда-то был дорогим магазином. Плакаты на стеклянном фасаде рекламировали выставку; сквозь просветы между ними я видел яркий свет и очень модных посетителей, изучающих фотографии на стенах.

Я толкнул дверь и вошёл. Несколько голов взглянули в мою сторону. Очень скоро главной темой для разговоров на уроках Дюпон-Серкл станет резкий запах маргарина.

Я насчитал, наверное, человек пятнадцать, и все выглядели так, будто знали только магазины одежды Donna Karan и Ralph Lauren. У каждого в руках было что-то похожее на дорогой каталог. Я решил, что лучше его пропущу: денег у меня хватило только на чайные пакетики и несколько банок Branston.

Никто не разговаривал. Самый громкий звук исходил от кондиционера, который обдувал меня горячим воздухом, когда я входил. У прилавка справа стояла женщина, одетая во всё чёрное, у витрины с товарами. Продавались копии некоторых фотографий. Если оригиналы были недоступны, можно было забрать домой не такой уж дешёвый сувенир. Я не видел в этом никакого смысла. Кто бы это купил? В этих фотографиях не было ничего утешительного. «Bang Bang Bosnia» – это подборка снимков, слишком честных, чтобы попасть в воскресные приложения.

Прямо передо мной я увидел чёрно-белые фотографии людей, висящих на деревьях после повешения, выпотрошения и четвертования. Собаки обдирали мясо с костей человеческого трупа. Группа сербских пехотинцев, выглядевших так, будто только что из осадного Сталинграда, закутанных в белые простыни для маскировки, пробиралась по заснеженным домам от одного здания к другому. Лица были измождёнными, покрытыми грязью, кровью и ворсом. В глазах был тот же затравленный, пустой взгляд, что и у фронтовиков от Соммы до Дананга.

Я задумался, что за люди приходят смотреть на подобное. Страдания, продаваемые как искусство. Это казалось чем-то вуайеристским, почти извращенным. Какого хрена Эзра был на самом деле? Мне это не поможет. Зачем мне смотреть на это дерьмо? Я чувствовал, что злюсь всё сильнее, чем глубже заходил в галерею. Но не мог оторваться.

Стены и потолок в галерее «Art Works» были ослепительно белыми. Маленькие галогенные лампы играли на каждой фотографии, подписи и ценнике. Я спустился по первому ряду рам, бегло оглядывая каждую картину. Деревни сжигались дотла. Бронетехника проезжала по телам. Часть убийств совершали сербы, часть — мусульмане или хорваты. В Боснии это не имело значения: все просто убивали друг друга.

Может, я ошибался. Может, если бы больше людей подошли и посмотрели на всё это поближе, они бы перестали воспринимать войну как игру для PlayStation.

Второй пирс был просто озаглавлен «Дети». Мне стало интересно, не это ли Эзра хотел, чтобы я увидел. Я изучил первую черно-белую пластину размером десять на восемь под оргстеклом. Молодая женщина, вероятно, лет двадцати с небольшим, держала на руках младенца. Она лежала в снегу и грязи у подножия дерева у дороги. Было очевидно, что в неё стреляли. По всему телу были видны кровавые следы от ударов, а на коре – брызги. Глаза её были широко раскрыты. Вероятно, она сидела, прислонившись к дереву, когда в неё попали.

Эту конкретную казнь совершили мусульмане. На заднем плане была группа женщин, некоторые с небольшими узелками с вещами, которым мужчина помогал забраться в грузовик. Кто-то нарисовал белую стрелу на коре дерева прямо над пятном крови и написал «Мама-четник». Было и так сложно понять, почему они её застрелили, не говоря уже о том, чтобы остановиться и написать послание. Хуже того, мусульмане не убили ребёнка: его убила гипотермия. Я не спускал глаз с девочки, всматриваясь в её глаза в поисках подсказок. Оставалась ли она в сознании достаточно долго, чтобы понять, что её ребёнок умрёт, как только наступят ночные заморозки?

Я потерла рукой кожу головы и понюхала ее, гадая, могла ли мать почувствовать запах волос своего ребенка, когда делала свой последний вздох.

Я двинулся по проходу, и через четыре-пять кадров меня привлекла одна определённая пластина. Тусклое изображение с вспышкой красного.

Я стояла перед ним и не могла решить, смеяться мне или плакать. Это была Зина, улыбающаяся в камеру, раскинув руки и демонстрирующая свою новую куртку, идущая по грунтовой дороге с группой пожилых женщин. Всё остальное было серым – небо, здания позади неё, даже пожилые женщины в своей одежде. Но не она: она была ярким пятном цвета, и её глаза, глядя в объектив, сияли, возможно, улыбаясь собственному отражению.

Подпись под снимком была простой: «Мак». Фотограф был финном.

Её полное имя — Зина Османович, а фотография была сделана в день её пятнадцатилетия. Два дня спустя, как сообщалось, её вместе с остальными жителями деревни схватили сербы и убили при попытке к бегству.

Пятнадцать. Я взглянул на Бэби-Джи.

Я старался не смотреть, но не мог удержаться и не обернуться, чтобы посмотреть ей в глаза. В последний раз, когда я их видел, они были тусклыми и стеклянными, как у дохлой рыбы, а её изуродованное тело было покрыто грязью. Слёзы навернулись на глаза.

Прошло девять лет. Что, чёрт возьми, со мной не так? Я хотел переехать, но не сделал этого. В конце концов, я просто стоял и смотрел на неё. Я думал о её жизни и жизни Келли. Как бы всё сложилось для них обоих? Поженились бы они? Завели бы своих детей?

Мне нужно было что-то сделать. Они оба были бы живы, если бы не я…

Что? Что я мог сделать?

Я почувствовал чью-то руку на своей руке.

«Неудивительно, что ты не можешь оторваться», — раздался голос позади меня. «Она прекрасна, правда?» — Раздался вздох. «Я бы всё отдал, чтобы сделать такой снимок… А ты бы, Ник Коллинз?»