Чтение онлайн

Он меня постоянно упрекает в недостатке любви к будущему ребенку.

Не правда! Я уже люблю его, ему я отдаю свою свободу, родину, привычки, может быть, искусство — и не проклинаю его.

Я его уже люблю. Бедная крошка!

Но почему он бедный? У него будут все удобства жизни, хороший уход, обожающий отец, любящая мать… и все же мне его ужасно жалко.

Дионис окончен.

Все знакомые и даже незнакомые перебывали у меня в мастерской. Я слышу столько похвал и от таких знатоков, что должна бы быть счастлива.

Но когда я положила последний мазок и отошла от картины — мои личные ощущения так властно охватили меня, что я поняла, что теперь надо вернуться в мир, к людям, к моим горестям и заботам.

Может быть, и чувство, какое-то странное чувство, что я не напишу ничего лучше этого, щемит мое сердце.

Васенька зато счастлив за меня. Он даже расчесал свои длинные косицы и рано утром сбегал к Старку за модным галстуком.

Он принимает посетителей с важным видом и от волнения уничтожает десятую бутылку сельтерской.

Вечером, когда все уходят, является Старк, счастливый, сияющий, с коробкой, перевязанной голубой лентой.

— Это тебе мой подарок, Татуся, — говорит он.

В коробке — великолепное, старинное венецианское кружево.

— Ты с ума сошел! — восклицаю я. — Сколько ты денег бросил на эти кружева!

— Это не просто кружева, Тата, — говорит он нежно, — это твоя подвенечная вуаль.

«Не нанял ли ты еще оркестр музыки?» — хочется мне сказать, но я чувствую, что это жестоко, и ласково благодарю.

— Неужели ты хочешь делать свадьбу с помпой? — спрашиваю я через несколько минут.

— Никакой особой помпы не будет. Но я тоже не хочу прятаться, Я горжусь тобой! Ты — моя жена, мать моего ребенка…

— Вот в том-то и дело; мне придется венчаться, когда все уже будет заметно, и торжественность выйдет довольно комичной.

— Ничего не будет заметно. Мы едем в Париж через три дня. Я получил телеграмму и не могу ни минуты дольше оставлять мое дело; если опоздаю, то теряю очень много, если не все.

— Но ты забыл, что мне нужно ехать в Петербург! — говорю я с досадой.

— Как? Ты все-таки едешь туда?

— Да, ведь это необходимо.

— Ты не поедешь! — бледнеет он.

— Ты прекрасно знаешь, что я должна ехать.

— Ты можешь написать.

— Писать надо было два с половиной месяца назад, а теперь это будет величайшая… бестактность… Наконец, у меня там картины, этюды.

— Их может привезти Вербер.

— Не могу, — говорит Васенька, — во-первых, у меня пятнадцать лет не плачено за паспорт, а во-вторых, я запутан в политическую историю и меня туда не пустят.

— В политическую историю? Вы, Васенька?

— Да, вот, я!

— Как же вы запутались, сидя здесь?

— Я от здешних анархистов что-то пересылал своим прежним товарищам. Меня тут потом таскали в посольство, спрашивали, что я посылал, а я почем знаю? Что-то писаное. Верно, те там вляпались.

— Не знала я, Васенька, что вы у нас политикой занимаетесь, да еще с анархистами дружите, — смеюсь я.

— Какая дружба! Я с ними у тетки Зои макароны ел — вот и вся дружба. А они были ребята ничего себе.

— Я, Тата, не хочу, чтобы ты ехала, — прерывает Васеньку Старк.

— Я должна ехать и поеду! Наконец, ты сам же мне говорил, что для брака во Франции требуются все бумаги, а у меня здесь один паспорт.

— Когда же ты едешь? — спрашивает он с испугом.

— Послезавтра!

— Я еду с тобой! Пусть все пропадает, Я не могу отпустить тебя одну.

Еле уговорила Старка отпустить меня в Петербург одну; ему самому необходимо ехать в Париж, не терять же ему из-за меня чуть не все свои деньги. Чего он боится? Неужели ему приходит в голову, что я могу остаться там?

Я ему это высказала.

— Ты бы простил меня, если бы я явилась к тебе с чужим ребенком?

— Ребенка? Нет! Никогда! Но… но тебя одну… не знаю… не знаю… Ты едешь, я тоже должен ехать, но не медли там; помни, Тата, что каждая минута в разлуке с тобой для меня невыразимая мука… Тата! Жена моя, счастье мое, жизнь моя!

Я приехала домой.

Домой! Нет! Нет, это уже не мой дом.

Я не даю себе отчета, как Илья и Женя встретили меня…

Как увидала я Илью, во мне все упало.

Я бросилась к нему — прижалась головой к его груди и плакала… плакала…

Они, увидав мое лицо, сразу решили, что я больна. Женя в карете болтала о посторонних вещах, а Илья молча обнял меня.

Я жалась к нему и думала: в последний раз! Вот через час, через два ты оттолкнешь меня и мы будем чужие. Мы — чужие. Такие родные и близкие до сих пор.

И это юное существо, сидящее напротив, отвернется от меня с презрением.

— Все это как-то посыпалось сразу, — говорит Илья, — и мама заболела, и Катю арестовали.

— Как Катю? За что?

— Ты знаешь, сама она никакой политикой не занималась, но одни из ее друзей на Кавказе попались на чем-то очень серьезном. Ты не волнуйся, мы хлопотали, и для Кати все кончится высылкой за границу, я даже думаю, что через несколько лет она может вернуться к нам. Зато вот Женя… — Он ей улыбается.

— Знаю! Знаю! Поздравляю тебя от всей души, деточка моя! — говорю я, протягивая ей руки.

Она бросается ко мне и душит поцелуями. Поцелуешь ли ты меня завтра?

За обедом я ничего не ем.

Как я ему скажу! Все посыпалось на него сразу, и еще я держу за пазухой камень.

Но есть еще нечто самое ужасное, самое страшное!

Один взгляд на Илью — и я поняла, что никогда я не переставала его любить… Я никогда бы сама не решилась оставить его и, если бы не этот ребенок, я готова сделать подлость — все скрыть, и красть счастье — остаться здесь, около него!

Около него я опять воскресла бы для искусства. Он не был знатоком и помощником мне, но он никогда не мешал мне, не ревновал меня, он понимал, что это мое призвание, и мирился с этим.