Чтение онлайн

— Смелее! Подходите, садитесь, душечки, — продолжая смеяться, сказал Лачин. Взгляд его жадно заскользил по лицу, плечам, нежным грудям, просвечивающим через воздушную парчу, по крутым бедрам.

Крупного роста, флегматичный Джексон на сей раз оказался проворным парнем. Тотчас он подошел к одной из танцовщиц Моаззеза, взял ее под руку и повел к столу. Лачин выругал про себя англичанина за его нахальство. Сам Лачин облюбовал как раз ту, какую уже приласкал гость. «В этом-то и опасность британского льва, — зло подумал курдский хан, — что с виду он дремлет, но всегда успевает первым сделать бизнес!» Лачин посадил рядом с собой другую красотку. Кагель все еще хлопал глазами, он не мог-понять, откуда и зачем взялись тут дамы? Видно было, что молоденький лейтенант еще никогда не имел дела с женщинами и не знал, как вести себя с ними…

— Зохра, возьми-ка понянчи этого птенчика, — сказал по-курдски Лачин, кивая на Кагеля, и засмеялся.

Та, которую назвали Зохрой, большеглазая, с густо накрашенными ресницами персиянка игриво повела плечами, повернулась сладострастно туда-сюда и села Кагелю на колени, обвив рукой его белую и тонкую, как у девушки, шею. Кагель попытался отстранить от себя податливую красотку, но только беспомощно взмахнул руками, заерзал в кресле и сник, готовый ко всему… Если б не черные локоны, да не пышные груди персиянки, трудно было бы понять: кто тут женщина. Кагель со своим розовым ангельским личиком и застенчивостью тоже выглядел девушкой. Избранница лейтенанта бесцеремонно пододвинула к себе рюмки, налила в обе и поднесла одну Кагелю.

— Пей, мой петушок! — сказала она по-курдски.

Лейтенант несмело взял рюмку, снял с шеи руку горячую, нетерпеливую и вдруг залпом выпил.

— Браво, господин Кагель! — крикнул Лачин. Он повернулся к Джексону. — Давайте и мы выпьем, Джек.

— Успеем, спешить некуда, — меланхолично отозвался Джексон, обвивая рукой небрежно, но ухватисто, тонкий стан полуголой красавицы.

Лачин налил себе и подружке. Выпил, рассудительно сказал:

— В самом деле, Джек, в тебе воплощены все характерные черты, присущие твоей стране и науке. Я всегда удивляюсь тебе! Ты никогда не спешишь, но никогда и не опаздываешь, наоборот, успеваешь первым отхватить лакомый кусочек.

— Ты говоришь об этой девице? — манерно спросил Джексон и тут же добавил фальшивым извиняющимся гоном: — Прости меня, Лачин, за торопливость, но, ей богу, в этой красавице я увидел асе характерные черты твоей страны!

Кагель захохотал, ему понравилась острота молчаливого друга, направленная точно в цель. Лачин насупился, заговорил об английской политике в Персии, чем внес в веселую пирушку никому ненужную скуку. Джексон невозмутимо поднялся, взял под руку свою гибкую и обворожительную подружку, сославшись на позднее время, удалился с ней в укромное местечко. Затем увел свою Девицу Лачин. Оставшись один на один с ханской танцовщицей, лейтенант Кагель молча стал пить бренди. Должно быть для храбрости. Когда он налил третью рюмку подряд, персиянка потянула его за руку, усмехнулась откровенно похотливой улыбкой и стала расстегивать ему псе пуговицы…

В пятницу после полудня ко двору барыни Зейнаб-енга подкатил черный лакированный фаэтон. Две лошадки, пегой масти, игриво замотали головами. Кучер слез с козел, вошел во двор, здороваясь с прислугой. Он знал, что сановитую барыню придется ждать, прежде чем подойдет к коляске. Однако на этот раз ждать ему пришлось недолго. Едва он шагнул к дому барыни, как на остекленной веранде заметались людские тени. Это служанки, убившись с ног, выполняли властные распоряжения барыни. Вскоре появилась на крыльце и сама Зейнаб-енга в сопровождении внучки. Старуха — невысокого роста, полная, но подвижная, лицо у нее скуластое, как у монголки. На лице написано недовольство. Внучка, напротив, восторженная, очень красива и жизнерадостна. Некоторые из старых слуг помнили еще мать девушки — красавицу Лейлу — и сейчас заговорили между собой, что девушка, как две капли воды, схожа с покойницей Лейлой.

Дворовые люди застыли в поклоне перед барыней. Зейнаб-енга важно прошествовала по двору к фаэтону, не удостоив никого своим вниманием, а Парвин улыбалась всем, словно ласточка, щебетала что-то на ухо барыне. Кучер тоже поклонился госпожам и помог им сесть в коляску. Затем он сам легко поднялся на козлы, взмахнул кнутом, и фаэтон покатился ко дворцу Сердара Моаззеза.

До начала званого ужина было еще много времени. Зейнаб-енга прибыла пораньше, чтобы как следует встретить и разместить приглашенных женщин. Парвин тотчас покинула бабку и подошла к двум своим подружкам, приглашенным во дворец по ее просьбе. Сама она во дворце бывала не раз, правда давно, и теперь вызвалась подругам показать его. Они пошли по аллеям, на ходу осматривая цветники, многочисленные беседки, и остановились возле речки, которая протекала через двор, разрезая его на две половины. Прямо возле воды стояли большие котлы и жаровни для приготовления шашлыка. Там же суетились и покрикивали друг на друга шашлычники. Девушки повернули назад, побрели по другой аллее и оказались возле фонтана. Тут уже было немало приглашенных. Они стояли кучками, беседовали между собой, и к ним от главных входных ворот шли и шли господа: чиновники Каргузара с женами, служители мечети, преподаватели городского училища, чиновники банка и приезжие помещики, среди которых были Ходжи Аманулы из Хамзанлы и Ходжи Исмаил из Киштана. Вдруг говор и смех стихли. В чем дело? Оказывается прибыл миянабадский голова хан Самсан. Гости с поклоном пропускают миянабадского правителя вперед, он без всякого приглашения входит внутрь дворца.

До начала пиршества остается не больше часа. Откуда-то появляются музыканты, и по двору разливаются звучные курдские мелодии. Гости устремляются на звуки музыки и уже до самого приглашения в зал не покидают площадки, где на возвышении звенят тары и флейты. Неожиданно на крыльце появляется дворецкий, объявляет, что его превосходительство Азизолла-хан Сердар Моаззез просит всех разделить с ним скромный ужин по поводу приезда его родственника — Лачина. Люди направляются в богато украшенный и заставленный тахтами зал.

Озабоченная Зейнаб-енга встречает внучку с подругами у порога, ведет и усаживает их на самые почетные женские места. Рядом с Парвин будут сидеть жены и невестки Моаззеза и другие самые знатные дамы Боджнурда.

Музыка величественно звучит под ажурными сводами зала, перемежаясь с беспрестанным говором многочисленных гостей. Все ждут появления его превосходительства с братьями и приближенными сановниками. Их места свободны, они на возвышении, в глубине зала, где в торжественных случаях всегда восседает Моаззез, Наконец из бонового входа появляется с поднятыми вверх руками дворецкий. В зале мгновенно наступает тишина. Первыми входят Сердар и Лачин, затем два англичанина — Кагель и Джексон, многочисленные братья Сердара, Шейх-аль-Ислам и хан Самсан. Вновь с удвоенной силон ударяют по струнам музыканты, а из рядов приглашенных доносятся восторженные приветствия, адресованные Лачину и всем восседающим на «мейдан-баше». Музыка внезапно умолкает, и взоры всех обращаются к Щейх-аль-Исламу. Тоскливым, приглушенным голосом он словно чревовещает, понять что-либо из его уст невозможно. Ясно одно, что Шейх «поет» во здравие дома и всего рода Моаззеза, во здравие Лачина, чтобы жилось ему всегда безгорестно— и на этом, и на том свете, в кущах рая…

Моаззез находится в центре: по левую руку от него Лачин, по правую — английские офицеры. Рядом с англичанами — один из братьев Сердара, дородный Монтасер-Хабибулла-хан и миянабадский голова Самсан. Как только Шейх-аль-Ислам заканчивает заздравную молитву, начинает говорить Моаззез. Он приветствует Лачина па родной земле, желает ему и его друзьям — офицерам могущественной Англии, — долгих лет жизни, здоровья н призывает гостей к веселью.

И опять гремит музыка. А в главные двери со двора входят один за другим официанты с громадными дымящимися чашами, с вертелами и подносами. Сразу запахло пловом, кебабом и шашлыком, приправленными кинзой, тархуном и другими травами. Едва успели покинуть зал официанты, как из боковых дверей выбегают на середину залы нарядно одетые танцовщицы: на них шелковые шальвары, мягкие без каблуков туфельки и воздушные накидки. Танцовщицы, они же — исправные наложницы Сердара Моаззеза, — исполняют торжественный танец — грациозно ходят их плечи и бедра, а с лица не сходят чарующие улыбки. Мужская половина гостей беспокойно ерзает на своих сидениях, хмыкает, глазеет…

Среди танцовщиц, на самом виду, почти у самых ног Сердара и его приближенных, змеями извиваются ночные подружки, благодетельницы Лачина и его друзей. Моаззез, стаскивая зубами с вертела дольки шашлыка, подмаргивает им. Он самоуверен, он и знать не знает, как «верны» ему эти красивые кошечки. Лачин немножко злится. Он не может забыть, как ловко «обставил» его Джексон при выборе постельной приправы… Злость его сменяется холодком страха: что — если Моаззез узнает, что он, Лачин и его дружки уже вкусили гаремных яств, насладились сумасшедшими ласками красивейших кобылиц из его конюшни? А черт с ним, пусть узнает! В конце концов, не должно быть ссоры из-за каких-то продажных гурий… Лачин косится на англичан. Лицо Джексона, как каменная маска, и Лачина вновь охватывает страх: да, это и есть настоящий англичанин. По его виду никогда не узнаешь, в чем он нуждается, что может сделать в следующую минуту. А Джексон ничего не сделал особенного. Увидев, что Кагель опустошил рюмку, Джексон налил ему из графина еще. Лачин не понял, для чего он это сделал: споить хочет? Но у Джексона не было таких мыслей вовсе. Он хорошо понимал состояние Кагеля. Лейтенант — отпрыск благородных и высоконравственных родителей — боялся взглянуть на свою красавицу Зохру, а она, как нарочно с медовой и многообещающей улыбочкой, крутилась прямо перед ним.

Лачина танцовщицы совсем не занимали. Сейчас он не испытывал особого голода в женщинах, взгляд его отдыхал на девственной красоте учениц городского медресе. Лачи-ну всегда хотелось быть в обществе таких вот неискушенных, чистеньких девушек, но почему-то он всякий раз просыпался в объятиях какой-нибудь тегеранской потливой шлюхи. Лачин, едва заметно для других, притронулся к руке Моаззеза, тихонько спросил:

— Слушай, Азизолла, что за девочка сидит между Зейнаб-енга и твоей старшей женой? Ей богу, такой невероятной и покоряющей красоты я еще не встречал…