Чтение онлайн

Выслушав лаконичную исповедь, я только руками развел — так непохоже это было на Громова.

— Да, именно дернул… И что?

— Ясно, что. На Рыбачий, в морскую пехоту. И вот, представляешь…

И вдруг преобразился. Всю жесткость, суровость как смыло с лица. Глаза потеплели, помолодели, в них засветилась добрая синева.

— Знаешь, каких там ребят узнал! Не жалел, что и влип, даже не очень скучал по небу. В газетах, по радио — это одно…

О Рыбачьем в войну знали все. Этот насквозь продуваемый неистовыми ветрами голый скалистый полуостров где-то на Крайнем Севере то и дело упоминался в сводках Совинформбюро и постепенно стал символом стойкости наших бойцов, несокрушимости их морального духа. Хребет Муста-Тунтури, легендарный погранзнак А-36… Все три первые года войны не стихали там ожесточеннейшие бои, то и дело переходящие в рукопашные схватки. И за все это время отборным гитлеровским головорезам не удалось продвинуться ни на шаг! Девять месяцев в году длилась на Рыбачьем зима, неделями выли снежные бури, ветры достигали такой силы, что между стрелковыми ячейками и блиндажами приходилось протягивать канаты, вокруг в тундре не было ни деревца, оружие и руки отогревали, зажигая пропитанную тюленьим жиром ветошь. Месяцами не получали писем, а когда получали, то часто читали их чуть ли не наугад: мешок с почтой побывал в море вместе со сбитым самолетом или захлестнутым волнами мотоботом…

В морской пехоте Борис стал таким же своим, каким был и в морской авиации. Мерз ночами у пулемета, отбивал бешеные атаки остервеневших от неудач фашистских горноегерей, ходил в контратаки. В одной из рукопашных схваток был ранен и, наскоро подлечившись, вернулся обратно к своим «братишкам»…

В октябре его вновь направили в авиацию. Но вернуть в полк сочли, видимо, нецелесообразным.

В нашем 5-м гвардейском авиаполку Громов успел налетать немного. Но каждый, кто с ним летал, запомнил его почерк — твердый, раскованный, легкий. И — благородство, иначе не скажешь. Великодушие по отношению к менее опытным, а может, и менее храбрым воздушным бойцам.

18 ноября он и Николай Новиков наносили удар по вражескому транспорту. Самолет Громова атаковали два «мессершмитта». Спокойно маневрируя, Борис предоставлял своим стрелкам возможность отбивать атаку за атакой. Один из «мессеров» задержался на развороте и тут же получил от воздушного стрелка Петра Довбни смертельную пулеметную очередь. Второй в это время успел выпустить очередь по торпедоносцу. Задымил мотор, началась тряска. Машина плохо слушалась рулей. Борис хладнокровно боролся за ее жизнь. Сберегая каждый метр ускользающей высоты, дотянул до побережья. Затем и до своего аэродрома…

Тогда не погиб. Как и в десятках подобных переплетов на Севере. Как и в морской пехоте. А тут… Средь бела дня, на своем аэродроме, в учебном полете… А впрочем, какой учебный? Каждый полет на войне — боевой. И ввод в строй полка новых воздушных бойцов — такая же боевая задача, как и уничтожение вражеских кораблей. Может быть, еще и сложнее, недаром же ее поручают самым опытным, самым искусным пилотам.

Погиб смертью храбрых…

Вот и мой следующий вылет не в полном смысле был боевым. А стоил как бы не двух торпедных. По его нужности, необходимости на войне.

"Круглый" был вылет на моем личном счету — стопятидесятый. Это, наверно, имел в виду замполит, предложив тогда «отложить» наше скромное торжество в столовой.

Удивительная у Ивана Григорьевича память. Нет, удивительная душа!

Конечно, неплохо бы украсить нашу видавшую виды «пятерку» еще одним корабликом на фюзеляже. Поставив под ним и кругленькое число…

Но это все не серьезно. Положение партизан в Крыму хуже некуда: зажаты карателями в горах, обороняться почти нечем, а есть и вовсе нечего…

13 декабря — самая середина «глухого» месяца. Погода такая, что удивительно, как вообще разрешают взлет. «Доверяют», — подчеркивает Иван Григорьевич.

Приходится доверять.

— Вам там уже каждый кустик знаком! Хохочем. Гору-то хоть бы какую сквозь эту муть разглядеть.

— Во всяком случае, помните, ребята, — голос замполита серьезен. — Вас ждут, о вас мечтают! Мечтают, понимаете? Сберегая последнюю сотню патронов, последний сухарь…

В машине и под фюзеляжем — предельный груз.

Прилуцкий советует взлететь попозже, пересечь побережье в темноте. Погода погодой, но догадаться нетрудно: не с неба же падают к партизанам боеприпасы и сухари. То есть, что именно с неба и падают, и несмотря ни на что.

В самом деле, у берега «мессеры» могут перехватить. Решаем стартовать за полчаса до наступления темноты.

Последние напутствия.

— Только что передали: за вашим полетом будет следить командование флота! Но главное, помните, что сказал. О вас мечтают!

И вот под крылом сплошная рябь. Кое-где возвышаются башенки — облачность кучевая. Но это ничего не сулит. Так, нужно же на чем-нибудь дать остановиться взгляду.

— На что надеемся, штурман?

— На господа бога. Там же голодные ждут…

Берег пересекаем в районе Алушты. Как и рассчитано, в темноте. На всякий случай выполняю противозенитный маневр. Будто и в самом деле надеясь кого-то задобрить.

По времени — район сброса. Прилуцкий молчит. И вдруг:

— Разорванная, командир! Выбери окошечко, нырни метров на четыреста…

И в самом деле. Везучка! Надо же, именно в этом районе… Выбираю, ныряю. Внизу темнота…

— Вижу сигнал! Доверни вправо на десять…

Несколько секунд, и мешки из бомболюков сброшены. Панов и Жуковец что-то замешкались. Делаю повторный заход.

— Груз в воздухе, командир! Все парашюты раскрылись!

— Видели точно?

— Все!

Разворачиваемся на юг. Спустя полтора часа машина мягко касается земли родного аэродрома. Умолкают моторы, гаснут прожектора. Тишина и покой ощутимо облегают кабины.

— Много ли человеку на войне надо для счастья, — философствует явно довольный Прилуцкий, сбрасывая парашют и с удовольствием разминая богатырские плечи. Тут же с беспокойством оглядывается на полуторку. — Сдается, что-то было отложено, вроде как на сегодня… Не помните, командир?

Мое внимание привлекает Жуковец. Вертится подозрительно возле.

— Ну? — ловлю его за руку, предчувствуя неладное. В самом деле, уж слишком все гладко.

— Не знаю, правильно ли я сделал… — мямлит явно нарочно, помогая стянуть с плеча лямку.

— Ну? — сжимаю его напрягающийся в ответ бицепс.

— Да вы не бойтесь! (Я же и должен бояться). Перед отлетом газеты дал замполит, в мешок партизанам… А я в них еще и записку…

Ну вот.

— Еще? А знаешь, что за это бывает? А если к фрицам мешок попадет?

— Не попадет! А если бы… так и пусть думают, что это он сам…

Последние слова проходят уже мимо сознания. Замполиту придется, конечно, доложить. Хорошо, если этим и обойдется. Обойдется, жди…

— Говорю, не беспокойтесь! Между костров положил, точно видел…

Видел. А что же тогда юлит? Да и поди докажи, что он видел…

Масла в огонь подливает Прилуцкий. От злости: из кабины полуторки то и дело высовывается шофер.

— Хорошенький агитпроп! — замечает как о решенном. — Знаешь, что фрицы в газетах раззвонят? Что Громова сбили! Того! Имя-то указал хоть? Впрочем, поди им доказывай, что не слон!