Чтение онлайн

Как Калягин и опасался, разговор с начальством поначалу складывался нелегко. При всем своеобразии мышления Черняховского, при врожденной и специально выработанной способности увидеть за мелочью - серьезную перспективу, бесконечно занятый Воевода Сибирский поначалу никак не мог взять в толк, с какой стати ему с таким упорством твердят об успешном лечении китайца. Пусть даже и давнего знакомца Ивана Даниловича? Вылечили, - ну и хорошо, ну и молодцы. Честь и хвала, как говорится. Ему-то об этом зачем знать? Важная шишка? Ладно, спросим по-другому: от него-то что здесь зависит? Что от него требуется?

Сейчас даже представить себе трудно, что в те времена даже самые умные и прозорливые люди в СССР не воспринимали медицину в качестве отрасли промышленности. И, тем более, отросли, потенциально колоссальной как по вложениям, так и по обороту, и по дивидендам. Не видели в упор, хотя размах работ того же Костоправа по восстановительной хирургии и сложному протезированию уже имел вполне себе промышленный масштаб. Воистину, сила предрассудка достойна всяческого удивления. Калягин, - понял, честь ему и хвала, но у него, надо признать, был собеседник, обладавший прямо-таки уникальным даром убеждения. Не хочешь, а дойдет. Надо быть на редкость тупой, толстокожей, бесчувственной скотиной, чтобы не дошло. Лично у него не имелось и десятой доли того дара убеждения. Особенно по отношению к начальству, а Иван Данилович, при всех его достоинствах, все-таки наш, родной начальник. И, к тому же, слишком давно. Больше десяти лет. Ему оставалось только терпение.

– Я объясню. Во-первых, до сих пор эта болезнь считалась неизлечимой, и лечение разработали прямо на месте, в считанные месяцы. Насколько я понял, это что-то вроде ревматизма, и болеют им миллионы людей. Во-вторых, все вместе, разработка и лечение, с учетом отвлечения уникальных и по-настоящему незаменимых специалистов, обошлись в цену "СБ - 4", если не дороже. В-третьих. Слава богу, нас с вами это не коснулось, а так люди, у которых что-нибудь такое, готовы на все и хватаются за любую соломинку. Особенно если дело идет о женах, детях, или, не дай бог, внуках. Готовы ехать к какому-нибудь африканскому колдуну на реку Конго, - и едут. Ловятся все слухи, используются все источники информации. А тут никакие не колдуны, причем китаеза, насколько я его понял, молчать вовсе не собирается.

– Ну?

– Сейчас, товарищ маршал. А теперь представьте себе, что к нам обратился Эйзенхауэр, Иден, или Торез. А потом Дюпон, Эрикссон, и внучатый племянник барона Ротшильда. Причем они твердо знают, что больше им обратиться не к кому. Такие люди, когда что-то касается их лично, все выясняют до конца. Чтобы не было недомолвок.

И увидел, что маршал на секунду замер. До него дошло. Слова, до этого бывшие родом шума, проникли в его сознание. Оказывается, вот что называется "проникнуться".

– Продолжай, - проговорил он достаточно неприятным голосом, - я внимательно слушаю...

Пока что до него дошел только масштаб возможной головной боли совсем нового сорта.

– Да, - кивнул Калягин, - первый десяток пойдет бесплатно, за казенный счет, по цене реактивного истребителя за голову. А вот следующие сто будут не столь знамениты, но, возможно, не менее богаты, и заплатят, сколько скажут. А следующие тысяча - не столь богаты, но отдадут последнее, а если не хватит, то займут. Но это фигуральное выражение, поскольку даже сверхбогатеев и знаменитостей, не просто сильных, а - самых сильных мира сего будут тысячи, а отказать у нас уже не будет права.

– Одна поправка, - угрюмо проговорил Черняховский, - те, кого ты назвал "первым десятком", тоже заплатят. Только не деньгами. Если не закончить дело абортом прямо сейчас, мы попадем под такое давление со всех сторон, под такое давление...

– Боюсь, заканчивать поздно. Хотя бы потому что закрыть Америку еще труднее, чем открыть. Эта китайская сволочь на прощание сказала мне, что если мы не захотим заниматься этим делом, его сделают и без нас... Кстати, он вообще, - кто? Откуда взялся? Другой бы "спасибо" сказал, а он нам прочитал целую мораль.

– О, по части морали он редкий специалист, не грех поучиться. Странно, как вы умудрились не столкнуться еще десять лет тому назад. В молодости торговал опиумом в Гонконге, не на первых ролях, но все-таки. Не брезговал живым товаром. Потихоньку разбогател, поэтому был, в основном, за Гоминьдан... По слухам, даже вешал коммунистов в Нанкине, но японцев, надо отдать ему должное, не одобрил и дел с ними не имел. Всерьез приподнялся после сорок третьего, особенно с началом строительства Магистрали. Можно сказать, круг его жизни замкнулся: он снова торговал живым товаром, но уже в других масштабах. Продавал соотечественников - нам, на стройку, причем, что интересно, брал не только с нас, но и с них. Они ему, кстати, по сю пору до смерти благодарны и почитают, как отца родного... Постепенно приобрел такие связи и влияние, что в СРК стал чем-то вроде министра внутренних дел с не слишком определенными, но широкими обязанностями и полномочиями. Следит за тем, чтобы дела - шли, и этому не мешала никакая идеология. Хотя. При всем цинизме, вовсе идеологии не лишен: крайний шовинист. Так что очень, очень высокоморальный товарищ. Они с Дэном - большие приятели. А! Забыл самое главное: когда приключилось покушение на Чжу, спасение Председателя и разгром заговора чуть ли не личная его заслуга. Мао оказался засвеченным по полной форме, так, что едва усидел...

– Помню. Это после этого он пошел на компромисс.

– Не пошел, а вынужден был пойти. Большая разница.

– Об этом история умалчивает. И, насколько я ее знаю, будет молчать и дальше. Мы можем только догадываться, как там было на самом деле.

На самом деле было весело. Только что избывшая одну гражданскую войну страна стремительно, на глазах делилась в себе, готовясь к новой. Все доселе существовавшие разногласия и противоречия как бы приобрели определенность, и все послереволюционные силы поляризовались. Чуть ли ни впервые за всю бесконечную историю усобиц в Поднебесной можно было пренебречь какими-либо местными интересами и силами, их стерли в порошок на прежнем этапе, и теперь к последнему столкновению готовились всего только два лагеря, две полярные силы. И нет нужды, что и те, и другие называли себя коммунистами: дойди до горячего, война шла бы без компромисса, на полное уничтожение одной из сторон. Слишком сильна была привычка решать проблемы силой, слишком низкой за последние десятилетия стала цена крови и жизни, не было необходимости решаться на убийство, потому что решимость эта присутствовала исходно и все время.

Историки любят спорить, какая из сторон все-таки обладала большими силами и шансами. Похоже, на тот момент сторона Мао Цзе-дуна была все-таки сильнее. Похоже. Вот только полную ясность в этом вопросе могло дать только прямое столкновение, "схватка двух тигров", война. Войска с обеих сторон пришли в полную боевую готовность, полным ходом шла мобилизация резервистов "первой очереди", рабочие оборонных заводов переводились на казарменное положение. Дойди до дела, боевые действия велись бы на другом, качественно-новом уровне организации, и даже в случае полной победы одной из сторон, от нее тоже осталось бы не так много. Условный "Север", многократно уступая по численности населения, обладал куда лучшим вооружением, отменно обученной армией, подавляющим превосходством в воздухе и новехонькой, с иголочки, оборонной промышленностью. Производство весьма современного химического оружия в Маньчжурии северяне наладили сами, без помощи северного соседа, и, в отличие от Германии во Второй Мировой, им не нужно было опасаться симметричного ответа. Братоубийственная война нового времени, в стиле крупнейших битв Второй Мировой, имела все шансы если и не уничтожить, наконец, Китай, то сократить его население раз в десять. Были, знаете ли, прецеденты, - и это без применения убийственной техники середины ХХ века. И уже, как положено, собирались стервятники: вблизи от берегов, как во времена оны, появились чужеземные эскадры, а на Тайване и Окинаве спешно расширяли и без того громадные аэродромы... Цзян Фу-хуа в те поры ловил себя на мысли: знай он, во что они все вляпаются, пожалуй, дал бы прикончить Чжу Гэ-ляна. Или, во всяком случае, не проявлял бы такого рвения в расследовании. А теперь, понятно, примирение невозможно, оба лидера совершенно очевидно закусили удила. Да и то сказать: а как, каким образом может реагировать политический деятель не на критику, не на интригу какую-нибудь, а на самую простую, откровенную попытку оппонента его прикончить? Но теперь дело сделано, они попали в ловушку, из которой не в состоянии выбраться: уступка в такой ситуации равносильна "потере лица", не в европейском поверхностном понимании, а в настоящем, конфуцианском. По сути, - политической смерти. Тогда он превзошел себя, добившись, чтобы они согласились на посредничество третьего лица. Товарищ Мао далеко не сразу согласился на кандидатуру третейского судьи, но был настолько не прав, что у Цзян Фу-хуа нашлось, чем его прижать.

Иван Данилович едва сумел заставить себя и пожать руку товарища Мао, но справился-таки. Так что имела место, разве что, мимолетная пауза. Впрочем, и она не прошла незамеченной.

Первая, и самая главная, встреча вообще стала исключительным явлением, для тех, кто понимает, - почти сверхъестественным. Черняховский не улыбался, и выражение лица имел такое, что в пору было испугаться. Мао Цзе-дун не улыбался, потому что такой уровень лицемерия оказался чрезмерным даже для него. Даже Чжу Гэ-лян, - и тот не улыбался. Ему было противно. Все это время он считал Мао во многом заблуждающимся, слишком, может быть, склонным к демагогии и вождизму, но, в общем, великим человеком и политиком. А он оказался примитивным подонком и мелким убийцей, готовым на все ради собственных непомерных амбиций.

– ... древняя мудрость китайского народа действительно представляет собой нечто уникальное и не имеющее прецедентов, по сравнению со многими ее положениями житейская мудрость других народов выглядит набором банальностей, но тут я приведу высказывание своего народа, совсем простое: худой мир лучше доброй ссоры. Я не призываю вас пожать друг другу руки. После того, что произошло, это стало бы жестом настолько лицемерным, что только усилит взаимную неприязнь...

– Простите, товарищ маршал, - голос Чжу Гэ-ляна был совершенно севшим и скрипел, так что китаец все время пытался откашляться, - но дело, к сожалению, не в личных отношениях... Да, разумеется, с этого момента я не смогу доверять ни ему, ни тем, кто его поддерживает. Но дело куда глубже. Те, на кого опираюсь я, буквально ко всему подходят по-другому, нежели его подручные... Зачастую эти подходы вообще прямо противоположны. У нас разные цели, отношение к людям, система жизненных ценностей. Мы только выглядим одним народом, а на самом деле мы глубоко различны. Для меня, для моих людей подчиниться большинству Мао Цзе-дуна равносильно отказу от себя. Это невозможно, даже если бы мы и захотели, и этого никогда не будет.