Чтение онлайн

Они сидели молча, журчал фонтан, в странную музыку сливались голоса находившихся поблизости людей.

Вдруг Чернов что-то подкинул на ладони, засмеялся и протянул руку Воздвиженскому. Тот интуитивно отпрянул.

— Берите, Вадим Федорович, не побрезгуйте. Это вам пригодится. Но уговор, вы продаете свою информацию не Олегу Александровичу Арбузову, а Вячеславу Ивановичу Быкову. Хотите быть предкооператива? У вас получится, подготовка подходящая. Ну, берите же!

Воздвиженский смотрел на раскрытую ладонь Чернова и никак не мог понять, что там лежит. Это были ключи — самые обычные, стандартные металлоремонтовские ключи от двери с брелоком-штамповкой.

— И не спрашивайте, откуда они у меня, — хмыкнул Чернов. — И поторопитесь, пока Гриша не укрепил дверь своей хаты чем-нибудь заморским сейфового образца. До свидания, Вадим Федорович. Идите первым, чтоб вам спокойнее было. Можете даже оглядываться. Я буду сидеть здесь, в той же позе — у меня тут свидание. И никого за вами не пущу. До свидания, — повторил Чернов и бросил в сумку с заказом ключи от квартиры Горохова. — Идите, что же вы…

Воздвиженский пошел. Он вошел в метро, спустился вниз, бросил монетку в прорезь турникета, сел в поезд… Его толкали, ему предлагали пройти в вагон или сесть… Он воспринимал действительность как-то странно, будто на него надели некий стеклянный колпак. Подходя к дому, он ни с того, ни с сего запел: «Я долго буду гнать велосипед…» — нелепый, привязчивый мотивчик… Его сделали марионеткой, ему предложили провести у Горохова обыск, изобличить Горохова перед Быковым и даже посулили вознаграждение в виде почетного места сговорчивого председателя кооператива — вот что он теперь понял. И как же ловко, почти не угрожая, с ним проделали сию манипуляцию! Но кто будет держать в руках ниточки? Кто теперь будет его хозяином? Не Чернов ли?

И вдруг Вадиму Федоровичу все стало предельно ясно. Макс — это тот, кто дал Арбузову деньги, чтобы открыть «Элладу». Соответственно Арбузов выплачивает Максу долги, небось и с процентами. Значит, свои условия устами Чернова продиктовали те, кто хочет Макса убрать, подложить под каток МВД, как было сказано, и, естественно, заставить Арбузова уже с ними расплачиваться. А если он заартачится, убрать и его — замена вот она, уже готова… А почему решили подставить Горохова? Он был исполнителем? От изнасилования до убийства — один шаг, не надо долго готовиться. Или безразлично, кого отдавать милиции, кого сделать ответчиком, мальчиком, для битья и казни, лишь бы следствие не пошло дальше, остановилось, получив свое. Стало все ясно, стало очень противно, но страх исчез. К тому же Воздвиженский понял, как ему увернуться от мафиози и их боевиков, не поступясь собственными интересами, и это его вдохновило. В молодости он любил острую игру и лихо закрученную интригу. А это всегда приятно — вспомнить молодость…

Осмотрев квартиру Фроловых, Левченко невольно выругала Лену. Зачем мыла пол, зачем уничтожала следы?.. Потом пожалела девочку — отец-то домой так и не явился. И подбодрила — теперь-то бояться нечего — за квартирой и «Афродитой» ведется наблюдение, считай, приставлена персональная охрана. Пообещала немедленно сообщить, если только появятся какие-то конкретные сведения об отце — скорее всего где-то крепко он загулял. Ведь такое и прежде бывало? — задавала успокаивающий вопрос, заранее зная ответ. А что еще могла сделать майор Левченко? На всякий случай посоветовала ночевать у соседей. А как розыскник она была почти бессильна. Кроме показаний Лены и рассказов соседей о леденящих душу ночных криках, никаких данных она не имела. Человека с глазами дикого кота или кого-либо еще после одиннадцати вечера никто на набережной или в подъезде дома не встречал. Не нашла Валя ни свидетелей, ни вещественных доказательств его пребывания.

Непосредственно поиском Фролова Василия Михайловича, 1937 года рождения, уроженца деревни Вялкино Московской области, грузчика станции Москва-товарная Киевской железной дороги, в прошлом мастера участка той же станции, занимался капитан Сиволодский.

— И что тебе удалось узнать? — спросила его Левченко, вернувшись в министерство. На пятнадцать Быков назначил пятиминутку.

— В вытрезвителях, больницах, моргах не обнаружен. На работе нет, домой не возвращался. Если не гудит вторые сутки у друзей-собутыльников…

— Лена надеется именно на это.

— А я, Валя, не надеюсь даже на то, что нам удастся найти труп. Труп — тоже улика. Не зря же этот, с глазами дикого кота, сказал Лене про схожесть фоторобота. Надо подумать, кто из тех, кому мы этот фоторобот успели показать, связан с этим парнем. Старик Акимов… Он у меня на подозрении, вполне может быть связан с бандой, куплен ею, опоен… Горохов… Чернов… Все отказывались признать в парне знакомого. Да, практика показывает, преступники умнеют. Чище работать стали,

В комнату влетел Быков:

— Куда вы все смотрите! Кто возглавлял группу, которая приезжала по вызову? Почему дальше двора никто не двинулся? На Яузе, в трех шагах от дома! Сидел, будто спал на солнышке… На ступеньках, ведущих к воде!..

Левченко и Сиволодский переглянулись. Неужели найден труп Фролова? Оба боялись, не хотели поверить…

Быков выругался и продолжил спокойнее:

— Тонко сработали, мерзавцы. То ли убийство, то ли нет, думай, как хочешь. У Фролова в крови огромный процент алкоголя с большой примесью веществ, содержащихся в клофелине. И пачка клофелина в кармане. И еще кое-что.

Быков присел на угол стола, раскрыл портфель и выложил на стол мятую записочку и золотые серьги с изумрудом в бриллиантовой осыпи.

— Валя, подними показания. Кто-то говорил, что в день убийства Ламко на ней были похожие серьги. А в записке телефон. Чей, неизвестно. Как только наши службы определят, сразу ко мне. Серьги после опознания тоже отдайте на экспертизу…

Слезы застилали глаза Лены, переполняли их, и глаза все больше и больше краснели. Рыдания Лена сдерживала, только шептала:

— И получается… Я — наводчица. Я, получается, наводчица…

Решить-то Вадим Федорович решил. А вот решиться не мог. Для этого, как он понимал, нужно переступить через те устои, на которых зиждилась вся его жизнь. Но… новые времена — новые песни. Не он это выдумал. И не он переиначил в один момент все так, что в наступивших временах оказалось необходимым либо срочно в них вписаться, либо… вылететь за борт, как теперь говорят, за черту бедности. Ведь любому мало-мальски неглупому человеку ясно — начинается имущественное расслоение, следом за ним пойдет социальное. А это процесс акулий. Как говорил Маркс, нет такого преступления, на которое не пошел бы капитал ради троекратного умножения. Вот и придется действовать по-акульи. С волками жить, по волчьи выть, — и это уже устарело. Волки — нежнейшие родители, а акулы, бывает, собственных чад заглатывают.

Вадим Федорович наивно считал, что вписался в новую жизнь…

Конечно, не случись общественных перемен, он по-прежнему бы ходил в заводоуправление, получал сто восемьдесят рублей, разбирал трудовые споры, в углу садово-ягодного участка, отведенном под фундамент его будущего дома, продолжал бы сажать клубнику и чеснок, считая свою судьбу вполне нормальной, не сетуя, не уходя в бесплодные мечтания. Вадиму Федоровичу легко давалось сведение жизненных обстоятельств и своего «я» под общий знаменатель. Потому что однажды, когда ему было лет эдак тридцать восемь, далось ему свершить для себя нравственное открытие. Вадим Федорович, правда, никогда особенно не интересовался ни богословием, ни православием, хотя и был обязан происхождением бывшему духовному сословию. Да и в церкви Воздвиженский был всего трижды — когда отпевал родителей и еще когда ставил свечку, в надежде на помощь в острой, как ему тогда казалось, ситуации — поступила разнарядка на прием в партию, и Вадим Федорович увидел возможность немного улучшить жизнь свою, карьеру двинуть. Но разнарядка его не коснулась — видимо, все-таки Всевышний узрел неискренность душевного порыва раба своего. Но, наказав, просветил ему разум: Вадим Федорович с неожиданной ясностью понял, что есть христианское смирение. Нет, это не покорность судьбе. Это предельное осознание себя в этом мире. Я таков, каков есть, и таковым должен себя принять, ибо другим не буду. Открытие это избавило Вадима Федоровича от зависти к более удачливым, устранило из души наносные амбиции, суетные сетования на бытие.

Однако всеобщая переоценка ценностей заставила Воздвиженского стать критичнее. Сам удивился, когда почувствовал, что в нем забилась деловая жилка. Какое смирение, когда надо проявлять инициативу, а то опоздаешь. Он исходил из того, что сам умел и знал. Идея родилась. Он пошел в исполком райсовета по месту жительства с очень дельной идеей — открыть юридическую кооперативную консультацию. Никакой маниловщины или амбициозности в своем стремлении Воздвиженский не усматривал. Его желание было искренним, почти бескорыстным. Он думал, что попранный десятилетиями данный человеку от Бога движитель, стремление к лучшей жизни, к богатству, к собственности, действительно заработает и сделает богаче всю страну. Ну, точно так, как это происходит там, где никогда не знали уравниловки, не взрывали соборов и не раскрестьянивали фермеров. В самой же глубине души Вадим Федорович и скорбел, и радовался. Саднило, что вот так или иначе, а вернулись к началу начал. За что ж тогда страдали в страхе поколения? За что оказался на улице его дед с отцовской стороны, настоятель храма в российской глубинке? За что сослали справного крестьянина, отца матери, обозвав кулаком? Костя, сын, уже узнает иное. Так ведь для того и надо работать!