Чтение онлайн

Конечно, я не могла даже заикнуться о своих романтических встречах — все моментально подверглось бы решительному осуждению и запрету. И я молчала… Мне искренне казалось, что я влюблена. Я и была влюблена, потому что мои мысли снова и снова возвращались к нему, а сердце наполнялось теплом. Я даже втайне надеялась на брак, хотя наше с Грейном социальное положение было неравным. Сын управляющего высокого дома… недосягаемая высота для простой имперки. Я старалась об этом не думать, потому что уже не могла представить рядом кого-то другого. Другой был не нужен.

Но Грейну довольно скоро надоели подобные встречи. Прогулки в хрустальных садах, посиделки в маленьких кафе. Наша невинная болтовня. Он называл это играми, все время намекал на нечто большее, серьезное. И я сдалась, опасаясь обидеть его или вовсе потерять. А еще — показаться зажатой дурой. Решила, наконец, позволить себе быть взрослой.

Все случилось прямо в корвете — никакой нарочитой романтики. Словно я расплачивалась по какому-то неизвестному счету. Я не испытала того восторга, о котором девчонки говорят, краснея и многозначительно закатывая глаза. Хоть и была согласна на все, лишь бы с ним. Только с ним. Может, потому, что Грейн вдруг резко переменился, обернувшись кем-то другим, незнакомым. И я буквально чувствовала, как он отдаляется, как между нами разверзается глубокая черная пропасть. И не понимала причины. Его поцелуи, еще совсем недавно такие пьянящие и нежные, обдавали холодом. Руки, в которых я таяла, стали жесткими. Он будто злился на меня. Или даже ненавидел. Но за что? Что я сделала не так? Чем оскорбила? Мои вопросы остались без ответа. А потом я ждала, каждый день. Но он больше не пришел на плавающий мост.

Я ни с кем не делилась своей тайной, считала, что поделом. За глупость и доверчивость. Чтобы отболтаться перед Лирикой, я соврала, что Грейн был вынужден уехать вместе с отцом. С тех пор я не заводила романтических знакомств. Это слишком больно. Предпочитала думать, что это не для меня.

Наверное, сейчас я должна была испытывать хотя бы крошечное удовлетворение от того, что не все досталось этим ублюдкам. Пусть глупо, странно, но то, что со мной произошло тогда, было хотя бы понимаемо. Таких влюбленных глупышек, какой я была тогда, миллионы. Были и будут. Только спустя какое-то время я по-настоящему поняла, что мне повезло — я не забеременела. Могло быть гораздо хуже. Это успокаивало. Но я стала ужасно бояться, что меня в очередной раз используют. И бросят. Я отчаянно не хотела, чтобы мною пользовались, боялась открыться и оказаться осмеянной. А теперь…

Теперь все было очевидно, разделилось на черное и белое. Здесь не может быть середины. Впрочем… Белого здесь не было. Сплошная серость, которая накрепко ассоциировалась с рабскими тотусами. Сплошная чернота и серость, из которой не существовало выхода.

К «щедрым дарам» я так и не притронулась, хоть и умирала от голода. Мы никогда не жили богато, но, к счастью, не знали, что такое полная нищета. Даже когда с деньгами было туго, мама всегда что-то придумывала. Но сейчас страх сломаться был сильнее голода. Намного сильнее. Порой, в оранжереях, мы с Лирикой так увлекались работой, что забывали пообедать. Я знала, что если перетерпеть, голод на какое-то время отступит. Этого хватало, чтобы дотянуть до вечера, но я понятия не имела, как может быть, если терпеть дольше. Хватит ли выдержки и сил?

Живое воображение тут же подсовывало мерзкую картинку, как я срываюсь. У Кондора на глазах. Я ясно видела едва заметную ухмылку на темном лице. Светлый холодный взгляд под прямыми бровями. Травянисто-зеленый — мой любимый цвет. Цвет жизни. Какая ирония… разве у такой сволочи могут быть настолько красивые глаза? Я не должна находить в нем приятные черты — это противоестественно. Чудовище, рабовладелец, изувер. Как все здесь. Ненавижу! Ненавижу!

Дверь была заперта, но мне ежесекундно казалось, что лигур смотрит на меня, дышит у самого уха. Все может быть. Но напоказ оставаться стойкой казалось проще. Эта мысль придавала решимости, и я лишь стискивала зубы, сглатывала обильную слюну. Пусть видит, что я не опущусь до таких подачек! Я прекрасно осознавала, что все это — мелочь, едва ли стоившая внимания. Голод, длительностью в несколько часов… Воспаленный мозг этих людей может измыслить нечто такое, что я не в силах буду вынести. И наверняка измыслит. Мне хватало трезвости рассудка, чтобы это понять. Но что потом? Пальмира говорила, что все здесь заканчивается седонином. Но почему у нее самой иначе? Я хочу это знать. И узнаю. Клянусь, узнаю!

Седонин… Я никогда не слышала о нем прежде, толком не понимала, что это такое. Тогда один из имперцев сказал, что мне дали ничтожную дозу. Что будет, если дадут больше? Я с силой обхватила колени, прижала к груди, будто пыталась защититься. Я до сих пор помнила, как меня ломало, как я хватала Кондора за руки, как тянулась. Как хотела его прикосновений. Везде, особенно между ног. Как едва не выла ему в спину, когда он уходил.

Я даже зажмурилась от ужаса и стыда. Я словно помнила и не помнила одновременно, точно меня разделили надвое. Будто это была не я, моя копия, а сама я смотрела со стороны и ужасалась. Эти ощущения казались невозможными, внушенными, подложными. Мое тело не могло так яростно требовать того, чего, по большому счету, и не знает.

Не знает. И не хочет знать.

Я не хочу знать!

Возможно, это была моя единственная броня. Я старалась гнать ядовитые мысли, не прислушиваться к участившемуся сердцу, к едва уловимой муке, разлившейся в животе. Надо думать о чем-то другом. Приятном, любимом. Но не о доме, не о маме с Ирбисом — не вынесу… Я решила для себя не сомневаться, не рвать сердце — у них все хорошо. Хорошо. Только так. Иначе моя жертва напрасна.

Интересно, что сейчас делает Лирика? Спит, если ночь. А если день, и она на работе? Воспоминания об оранжереях отзывались в груди теплой тоской. Как же хотелось вдохнуть ароматный влажный воздух, напитанный запахами листвы, нотками цветов с горьковатым подтоном земли. Почувствовать кожей парниковую влажность. Я бы многое отдала, чтобы оказаться сейчас в саду. Слышать плеск воды, птичьи пересвисты под стеклянным куполом. Если бы у меня спросили, как выглядит счастье, я бы ответила, что это сад.

Пальмира все испортила. Вошла, уставилась куда-то в сторону. Молчала. Но по ее взгляду я поняла, что она смотрит на поднос у перегородки. Имперка поджала губы, повернулась ко мне:

— Ты упрямая, да?

Я не ответила. Так и лежала на кровати, напряженно сжавшись. Сейчас меня интересовало лишь одно: зачем она явилась? Какого дерьма ждать на этот раз? Появление Пальмиры у меня уже давно ассоциировалось с неприятностями. Если такое слово тут вообще уместно. Не-при-ят-нос-ти…

— Послушай, девочка… — имперка шумно выдохнула, опустила голову: — Зря ты. Может, во всем этом и был бы смысл, но не здесь… не теперь.

Я старалась казаться безразличной:

— О чем это ты?

Впрочем, я все понимала. И Пальмира это знала. Покачала головой:

— Ты мне, конечно, не веришь… — Она помолчала. — Я бы тоже себе не верила. Твоя правда. Но играешь с огнем.

Нет, я не верила… Этому спокойному взгляду, этой скорбно опущенной голове. Пальмира преследовала свои цели, неизвестные мне. И, конечно, не стремилась облагодетельствовать несговорчивую дуру.

Я села на кровати, свесила ноги. Смотрела в ее лицо снизу вверх, пытаясь поймать на лжи, которая обязательно промелькнет. Я теперь не сомневалась, что она врала. Все время врала. С первого слова.

— Он велел?

Она поджала губы, неестественно выпрямилась:

— Что велел?

— Мозги мне промыть. Уговаривать.

— Нет, — Пальмира снова покачала головой. — Помочь тебе хочу. Чем могу. А могу — только советом.

Я кивнула:

— Всем тут помогаешь? Да? Советами своими?

Она вдруг опустилась рядом, нервно расправила ладонями серую юбку на коленях. Резко вскинула голову, уставилась на меня:

— Сделай, как он хочет. Сыграй роль. Поддайся. Легче отделаешься.

Я даже усмехнулась:

— Бухнуться на коленки? Перед ним? — внутри забурлило от ярости и недавних воспоминаний. — А, может, вовсе с них не вставать?

Пальмира не ответила. Долго смотрела себе под ноги, рассеянно перешлепывала башмаками. И в этом жесте проскальзывало что-то простое, детское. Настоящее. Наконец, повернула голову:

— Так быстрее наскучишь. И он отстанет. До того, как…

Я не дослушала:

— … а потом? Что потом?

Она пожала плечами:

— Потом, как получится.