Чтение онлайн

По мнению Армстронг, фундаментализм – современный феномен. Это попытка соединить логос и миф и превратить легенду в научную правду. Я не вполне согласен с ее тезисом. Мне кажется, где-то она выдает желаемое за действительное. Не думаю, что библейское сознание так четко делило мир на белое и черное. Но если бы пришлось выбирать между ее теорией и фундаментализмом, я бы склонился в пользу первого.

День 273. Джаспер просыпается после тихого часа, и я иду к нему. Он стоит на краю кроватки, на голове торчит вихор, как у Альфа [216] , а в руке он сжимает пластмассовую кеглю, которая дает ему чувство безопасности.

Я поднимаю его. Джаспер ухмыляется. Значит, он собирается сделать нечто очень остроумное. И тут он бьет меня кеглей по лицу.

– Не делай так, – говорю я сердитым голосом Джеймса Эрла Джонса [217] .

Для него это сигнал: «Давай-ка еще раз, да посильнее». Поэтому он размахивается и снова бьет меня по лицу. А потом еще раз. Это мощные удары, от которых на лбу остаются красные следы.

– Джаспер! – говорю я, – проси прощения!

Джаспер продолжает улыбаться.

– Нельзя бить людей кеглей по лицу. Это очень опасно. Никогда так не делай.

Он смотрит на меня сначала озадаченно, а потом сердито. Как я мог не увидеть юмора в безупречном маневре «кеглей по лицу»?

– Извинись передо мной, пожалуйста.

– Нет.

– Извинись.

– Нет.

Плохо дело.

Согласно еврейской Библии, тех, кто бьет родителей, можно наказать смертной казнью. Вместо этого я подставляю другую щеку. Я игнорирую сына.

Игнорировать сына-бунтаря – это, по совпадению, стратегия, рекомендованная светской книгой для родителей, которую я прочел несколько месяцев назад. И я ставлю его на пол, поворачиваюсь спиной и складываю руки. Я похож на модель, позирующую для этикетки чистящего средства.

Он начинает хныкать.

– Извинись, и мы сможем поиграть, – предлагаю я.

– Нет.

– Нельзя бить людей, – говорю я.

Говорю решительно, осознавая, что за мной тысячи лет традиции.

Я по-прежнему стою к нему спиной. Он хватает меня за ногу.

– Эй Джей! – кричит он. – Эй Джей! Эй Джей!

Двухлетний ребенок зовет отца, а тот не отзывается. Душераздирающе. И этот отец я. Убийственная ситуация. Но Джаспер все еще упрямится и не хочет извиняться.

Библия утверждает, что важно наказывать детей, если вы их любите. Я думаю, это парадоксальный совет. Лучшее наказание должно быть жертвой: вы жертвуете приятным времяпровождением и сиюминутными проявлениями любви ради лучшего будущего для ребенка.

Джаспер топает, дуется, бормочет себе под нос. Это самая длинная наша ссора. Наконец, через четыре часа, он находит меня в гостиной и говорит тихим голосом, печально опустив глаза:

– Прости.

– Отлично! – радуюсь я. – Как здорово, что ты извинился! Во что будем играть?

Но Джаспер не хочет со мной играть. Он играет один. И идет спать расстроенный, со страдальческим выражением лица. С виду это мелкая стычка, но для меня Кегельная война приобретает эпический масштаб. На следующее утро, где-то в семь пятнадцать, я слышу по радионяне, как Джаспер кричит: «Эй Джей! Эй Джей!» Просовываю голову в его дверь. Потом поднимаю его, и он радостно обнимает меня за шею. Да, мы пережили отправление правосудия. Это ценный урок. Я все еще не признаю розги, но стараюсь не баловать ребенка.

День 277. Я спрашиваю у Джули, как прошел день рождения. Они с Джаспером только вернулись с праздника в детском саду в Истсайде.

– Нормально. Но там был кролик, дети его гладили, и везде валялось его дерьмо.

– Ой.

Сначала меня шокирует ее манера выражаться. А потом меня шокирует, что это меня шокирует. Когда мы познакомились с Джули, она ругалась редко, а я вообще не фильтровал речь. Я даже выбрал подростковое ругательство для пароля по умолчанию. Мне нравилось смотреть телепередачи с субтитрами, потому что там иногда появлялись неприличные слова. Их всегда запикивали, чтобы не травмировать чересчур чувствительных зрителей без проблем со слухом.

Но в последние два месяца, попав под влияние ортодоксальных евреев и евангельских христиан, я не произнес ни одной непристойности. И меня поражает, когда я слышу неприличные слова от других.

И что же Библия считает неприличными словами? Есть две их разновидности: богохульства и ругательства. Богохульство – тема Третьей заповеди, которая велит не произносить имя Господа всуе. А что это значит? Не употреблять его в любом светском контексте? Или просто не лгать под присягой? Или не произносить имя «Яхве», близкое по звучанию к священному имени Бога? У всех трех теорий есть свои сторонники.

Если, как я, вы хотите подстраховаться, лучше использовать слово «Бог» только в молитвах или разговорах о Библии.

Что же до ругательств – в английском это слова на буквы S и F, а также старые добрые термины на тему телесных отправлений, – здесь все еще более запутанно. Как отмечает научный журналист Натали Энджир, неприличные слова есть в самой Библии. В Четвертой книге Царств 18:27 люди «сидят на стене, чтобы есть помет свой и пить мочу свою…». В Книге Иезекииль 23:20 можно найти весьма непристойный фрагмент, описывающий размер интимных органов у египетских мужчин.

Однако есть и отрывки, особенно в Новом Завете, которые указывают на необходимость избегать таких слов. Возьмите строки, взятые в качестве эпиграфа для этой главы: «Также сквернословие и пустословие и смехотворство не приличны вам…» Или вот это, из Послания к Ефесянам 4:29: «Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших…»

Поэтому, чтобы подстраховаться, я подчистил свой вокабуляр. Вместо ругательств на F и S я использую похожие по звучанию fudge («сливочная помадка»), sugar («сахар») и shoot («удар»). Джули обычно реагирует на эти ругательства фразой вроде: «Эй, Опи! На рыбалку идешь?» Или просто насвистывает тему из «Шоу Энди Гриффита» [218] .

Она может смеяться сколько хочет, но странное дело: мне кажется, этот фильтрованный язык делает меня добрее. Вот как это бывает.

Я прибегаю на платформу в метро, а поезд в центр как раз уходит, и я уже хочу выругаться, но вспоминаю о необходимости следить за языком. И ругательство в последний момент превращается в «помадку». Со стороны это кажется таким простецким, милым и дурацким и так похоже на Джимми Стюарта [219] . Не могу не улыбнуться. Гнев отступает. И вновь поведение влияет на эмоции.