Чтение онлайн

В последний день отпуска я прогнал ее от себя и велел спать в другой комнате. Она сидела там и плакала, и ночью плакала тоже, мешала мне спать. Я пошел к ней и стал ее увещевать. Она разразилась упреками. Я, мол, испортил ей жизнь. Я ударил ее… побил. Раньше я в жизни никого не бил, но теперь мне и Эрику не было жалко. Словно вместе с домом сгорело и мое сердце. Слышишь? И, вспомнив, сколько лет я мечтал о ней, я рассмеялся. Какая глупость! Я мечтал о пустяке, о минутном удовольствии, ничтожном развлечении. Стоило мне добиться его, и я пресытился. Надеюсь, я не сделал ей ребенка. — Бент громко рассмеялся. — Слышишь, Гиль? Если да, то эта лучшая шутка в моей жизни. Как называл бы меня этот ребенок? Дядя или папаша?

Лежа на диване, Бент смеялся до слез, потом затих и постарался уснуть. Он уже не думал ни о доме, ни об Эрике, ему все было безразлично. Ему хотелось спать, но мешал громкий храп Гиля. Фельдфебель с минуту, прислушивался к этим звукам, потом сел на диване, перегнулся через проход и сбросил Гиля на пол.

— Перестань храпеть, скотина, — крикнул он. — Спать мешаешь!

Светало.

Лейпциг.

Мимо поезда мелькали заводы, брикетные фабрики, сушильни, рудники, металлургические предприятия, — промышленность, сплошь промышленность на однообразной, ровной, как стол, местности. Поезд размеренно постукивал на рельсах, потом дрогнул и лязгнул буферами. Показалось большое серое здание вокзала, за ним река, на перроне крупная надпись: «Цейтц под Лейпцигом».

Нигде ни следа разрушений, чистенький город, акации на улицах, главная улица круто спускается к маленькой площади, на которой стоит трехэтажное кирпичное здание школы.

Стуча подковками по булыжной мостовой, рота спускалась к школе и пела:

С их приходом в здании начался организованный хаос: по всем коридорам с грохотом волокли столы, шкафы, скамейки, втаскивали койки в классы и выволакивали их обратно, если немцам вдруг приходило на ум изменить свои намерения; капитан с планом в руке бегал по коридорам, дергал плечом и головой и указывал: здесь будет контора, здесь мастерская портного и сапожника, здесь комната для солдат, кладовая, буфет. Ребята с чемоданами и койками на спине орали и ругались; на дворе, словно снежная метель, носились хлопья древесной шерсти, которой набивали тюфяки. Стало моросить, но возня не прекращалась, и, уже под дождем, на дворе промаршировала вторая рота, постукивая подковками по булыжной мостовой в такт песне:

Роты перемешались, никто уже не знал, кто откуда. Из окна на втором этаже что-то кричал Кизер, в другом окне надрывался командир второй роты обер-лейтенант фон Кох, солдаты орали, тоже стараясь навести хоть какой-нибудь порядок, школа казалась тесной для пяти сотен парней. Но тут появилась еще третья рота и промаршировала по двору, постукивая подковками по булыжной мостовой в такт песне «Растут цветочки в нашем садочке…»

Почти восемьсот человек в одном здании! Хаос, крики. Немцам пришлось стушеваться, уступив стихийному ходу событий; они оказались слишком малочисленны и слабы, хоть и были вооружены револьверами. Фельдфебелю Рорбаху кто-то нахлобучил на нос фуражку, Куммер скатился с лестницы и уверял, что ему подставили подножку, а когда на дворе появился Гиль, из окон второго и третьего этажа понеслись крики «Вейс, Вейс!»; Гиль в бешенстве носился по школе, яростно пиная попадавшиеся ему на пути койки. Капитан приказал запереть его в конторе.

— Мне тут нравится, — в восторге воскликнул Кованда. — Только больше жизни, ребята. Мы молоды и полны сил! Крикни кто-нибудь «бей!», я бы взвился вихрем и принялся крушить все кругом. Вот так, я думаю, и будет после войны, когда мы погоним немчуру.

К концу дня койки были расставлены, командиры рот договорились о «зонах влияния», а чехи переоделись и к вечеру запрудили весь город.

Правда, увольнительных не давали, у ворот даже стояли часовые всех трех рот. Но попробуй удержи в сумерках сотню парней, они буквально штурмом взяли ворота! Другая сотня столь же стремительно перемахнула через низкую железную ограду. Остальных часовые уже не задерживали. И кто решился бы задерживать?

Тем временем командиры рот собрались в актовом зале и, чувствуя себя одинокими в этом просторном помещении, призвали своих заместителей.

— Распоряжение батальона — сосредоточить все три роты в одном здании, бесспорно, было непродуманным и поспешным, — разглагольствовал Кизер. — Мы на собственном опыте убедились, что, если дойдет до эксцессов, нам будет очень трудно обуздать людей. Чехи наглеют, в такой массе они чувствуют себя сильнее. И будем откровенны: главная причина этого — плохие вести с фронта. Я предлагаю разделить школу кирпичными перегородками на три части. Только так мы сможем разобщить роты.

Командир второй роты фон Кох сказал, что нужно усилить присмотр за чехами, а для этого поселить вместе с ними солдат, распределив их по всем комнатам. Но командир третьей роты, обер-лейтенант Штайниц, решительно воспротивился этому, и в результате было принято предложение Кизера.

— Не забудьте, — подчеркнул Штайниц, — что до сих пор мы не применяли суровых мер, которые нам разрешило командование батальона. Предлагаю при малейшем неповиновении пустить в ход оружие.

Фельдфебель Нитрибит горячо поддержал Штайница, а Кизер высказался против только потому, что не он сам предложил такую меру и что с нею согласился Нитрибит.

— Прибегнуть к оружию мы всегда успеем. Эта мера уместна лишь в случае, если командирам рот не удастся иначе поддержать дисциплину. Разве в вашей роте такое положение? — иронически осведомился Кизер у Штайница.

Тот громогласно объявил, что его рота куда более дисциплинирована, чем рота фон Коха. Фон Кох обиделся и сказал, что его рота всегда считалась образцовой, в ней царила строгая дисциплина до тех пор, пока она не стала общаться с ротой Кизера. Уязвленный этим замечанием, Кизер посоветовал командирам рот заботиться каждому о своем стойле и не швырять навоз в чужую конюшню. Заместители командиров рот дипломатично ретировались, а Штайниц, после их ухода, велел принести ящик вина.

— На этой платформе мы уладим любой спор, — сказал он, поднимая бокал. — Прозит!

На другой день каменщики сложили кирпичные перегородки в коридорах всех этажей, и роты оказались изолированными друг от друга.

— Вот это правильно! — заметил Кованда. — Ежели в одной роте заведутся клопы, эти милые зверьки по крайней мере не расползутся по всему дому. Клопы-то были бы рады прорваться в соседнюю роту, но теперь им придется перебираться через двор, а там, внизу, их задержит охрана. Так что си-ту-иция для них будет невеселая…