Чтение онлайн

Кавун глянул направо, налево:

— Подпускать ближе! Патроны беречь!

До атакующих немцев оставалось метров двести, когда в их разрозненных, идущих короткими перебежками цепях один за другим громыхнули разрывы снарядов — это, прикрывая расчет Кавуна, ударила по врагу отошедшая на новую огневую батарея.

— Живем, хлопцы! Подъем!..

Вчетвером они развернули орудие и, задыхаясь в пыли и в дыму, мокрые от пота, покатили его к опушке леса, к своим.

Едва только начало темнеть, противник прекратил атаки и отвел на исходные позиции свои танки и автоматчиков. Конечно, легче и проще всего такое его поведение можно было объяснить тем, что немцы предпочитают ночью не воевать, боятся ночного боя. Но капитан Бабий усмотрел в этом и нечто другое: видимо, вражеское командование настолько уверено в том, что «птичка» в клетке и вылететь из нее не сможет, что решило подождать до утра, а может, вообще намерено просто заблокировать остатки полка в здешних лесах и взять их измором. Что делать? Самое главное в таких случаях — точно подсчитать свои силы и провести разведку сил противника. И только потом решать.

Слева, где, как было известно командиру батальона, наступал на Масловичи 355-й стрелковый полк, тоже стояла тишина, справа — со стороны Острошицкого Городка, укрывшегося за лесом на темном горизонте, изредка, далекие-далекие, доносились короткие пулеметные очереди. Неужели и там, и там — и справа, и слева — все кончено? Неужели дивизию расчленили на части и каждый из ее полков в кольце? Самое тяжелое, самое опасное и страшное на войне — оказаться без связи, оторванным от друзей, от командования, не иметь никакого представления об обстановке у соседей. Эх, если бы хоть приблизительно знать, где сейчас штаб полка или штаб дивизии!

К полуночи через посыльных Василию Бабию удалось собрать всех командиров подразделений. Разговаривали в темноте на лесной просеке под редко сверкавшими над головой звездами.

Командир батальона предложил доложить о наличии боеприпасов и потерях. Цифры были неутешительные: потери большие, а боеприпасов — по две-три обоймы к винтовкам и по паре дисков к ручным пулеметам. С полсотни гранат на роту да десятка два бутылок с бензином. Как и чем воевать дальше? Ведь надо не только выстоять здесь до выяснения обстановки — вероятнее всего, надо будет пробиваться из окружения к своим.

— Батальон занимает круговую оборону. Командирам рот усилить охранение и наблюдение за противником. Активных действий до уточнения обстановки не предпринимать. Все службы тыла, хозяйственный и боевой обозы, а также раненых сосредоточить в центре района круговой обороны. Немедленно приступить к оборудованию щелей и других укрытий на случай артобстрела или бомбежки с воздуха. Есть вопросы?

— Надо бы связаться с батальоном Старкова, — предложил политрук Мартынов.

— Это будет сделано, как только начнет светать. Сейчас искать в лесу соседний батальон бессмысленно. Можно напороться на немцев и потерять людей. Или свои примут нас за немцев… Еще вопросы или соображения?

— Нет.

— Давайте по подразделениям. О малейшем изменении обстановки и о подозрительном поведении противника докладывать мне через связных. Мой командный пункт — здесь.

Капитан Максим Старков, командир первого батальона, появился в расположении батальона Василия Бабия рано утром. Бабий в это время дремал после бессонной ночи, завернувшись под елкой в плащ-палатку. Старков попросил не будить его, присел неподалеку на пенек, скрутил самокрутку.

Но командир второго батальона словно почувствовал, что кто-то пришел, — зашевелился, стряхнул с головы хвою:

— Максим Павлович? Очень кстати. Здравствуй!

— Здорово!

— Что скажешь?

— Хочу предложить дело. — Старков затянулся пару раз подряд, бросил в сырую траву окурок. — А дело вот такое: своди оба наших батальона в один и принимай командование… У меня ни обоза, ни хозяйства — все разнесло. А у тебя и людей побольше, и опыта тоже побольше. Все, как говорится, соответствует. Нет-нет, ты, Василь Романыч, плохо обо мне не думай — я ответственности не боюсь, буду твоим заместителем и самым исполнительным помощником. Но давай честно — ведь мой авторитет среди бойцов с твоим ни в какое сравнение. Ты участник финской, Красное Знамя на груди, в партии одиннадцатый год… Так что бери бразды правления в свои руки. Если хочешь знать мое мнение, что делать дальше, то я скажу — прорываться к своим. Нащупать, где у немца послабее, — и вперед! Вперед! Сидеть здесь бессмысленно: мы не решим никакой задачи и погубим людей. Наиболее перспективное направление прорыва, как мне кажется, — лес севернее Казимировки… Посмотри по карте.

— Я знаю. Но может быть…

— Что — может быть?

— Может, к нам доберется кто-то из штаба полка или из штаба дивизии. Они же знают, где мы! И потом — прорываться днем? Днем только разведка, только разведка… Командование я принимаю, спасибо тебе за доверие, людей твоих ставлю на все виды довольствия. Окончательное решение насчет дальнейших действий примем вечером.

Разведка, посланная капитаном Бабием по всем возможным направлениям прорыва к своим, доложила! дороги блокированы, у немцев наготове танки и артиллерия. Меньше всего немецких войск севернее Казимировки. «Конечно, — думал Бабий, приказав разведчикам отдыхать, — конечно, немцы считают, что не будем же мы пробиваться самой длинной и самой трудной дорогой. Там леса такие, что не везде и пройдешь… Но пройти надо!»

Штаб полка и штаб дивизии не подавали никаких признаков существования. Здесь, в отряде, не могли знать, что именно в это время Сотая на основании полученного приказа отходила на восток, за реку Волму. Шум боя, около десяти часов утра внезапно донесшийся с той стороны в лес, где ощетинились круговой обороной два батальона 331-го стрелкового полка, так же внезапно и затих.

Вечером начался дождь. Он порывами шумел в вершинах сосен, стекал по капюшонам плащ-палаток, воду жадно впитывали задубевшая на солнце хлопчатобумажная ткань красноармейских гимнастерок и сукно шинелей. В ботинках и в сапогах захлюпало. В кисетах отсырела последняя махорка…

Разведка — взвод лейтенанта Гуменного — ушла час назад. Ей было приказано уточнить, какова на данный момент обстановка на шоссе между Острошицким Городком и Логойском. Комбат ждал разведчиков, сидя на поваленном дереве, прислушиваясь, вглядываясь во тьму. По мокрой, отяжелевшей плащ-палатке барабанил дождь, уныло, усыпляюще шелестел вокруг — в деревьях, в кустах, в высоком густом черничнике. Изредка громыхало, над головой вспыхивали синие молнии.

Кто-то прошел неподалеку, зашуршал по мокрой траве полами плащ-палатки, негромко спросил:

— Где комбат, хлопцы?

— Гуменный? — поднялся Бабий.

— Я, товарищ капитан! — мгновенно отозвались из сырой тьмы. — Разрешите доложить?

— Слушаю.

— Пройти сейчас, по такой погоде, можно, товарищ капитан. Пробьемся, если пойдем севернее Острошицкого Городка, оврагами, а потом — броском через шоссе. Там у немцев, можно считать, пусто.

Решение было принято, маршрут движения уточнен. Политруки Мартынов, Шеврыгин и Хуртин успели провести в ротах открытые партийные собрания. Говорили на них мало, четверть часа — не больше. И единогласно постановили: во время прорыва из кольца долг коммунистов быть примером во всем, показывать образец хладнокровия и выдержки, стойкости и мужества в бою.