Чтение онлайн

Делегат связи из штаба 2-го стрелкового корпуса нашел Ивана Никитича Руссиянова на командном пункте 85-го стрелкового полка. Добрался он сюда с большим трудом, попал под минометный обстрел, недалеко от совхоза «Первое мая» видел два немецких танка — они дали по нему несколько очередей из пулеметов. Но все обошлось — ни одной царапинки, и мотоцикл целехонек, на ходу, идет, как зверь!

— Разрешите вручить приказ генерала Ермакова?

Командир Сотой взял пакет, надорвал его, вытащил исписанный от руки листок, внимательно разглядел знакомую подпись и дату. Значит — отходить. За реку Волма, на рубеж Волма — Смыки — Остров. Там занять оборону. 151-й корпусной артиллерийский полк по-прежнему остается на усиление дивизии. Справа, на фланге Сотой, займет позиции 161-я стрелковая дивизия. А слева? Слева хуже: этот фланг открыт, вся надежда на то, что сюда в ближайшее время подойдут какие-либо Другие отходящие на восток части или… или резервы из тыла.

— Прошу подробнее проинформировать меня об обстановке в полосе корпуса, — суховато сказал генерал Руссиянов, расписываясь на конверте в получении приказа.

— Немцы прорвались на восток севернее Логойска в направлении шоссе Минск — Москва. Наш левый сосед, 44-й стрелковый корпус, получил приказ на отход… Так что сейчас любое промедление…

Командир Сотой вскинул голову:

— Приказ корпуса будет выполнен точно и в срок. Командование может в этом не сомневаться. — Он сглотнул подступивший к горлу ком: — Минск… будет оставлен?

— Никаких указаний на этот счет я не знаю, товарищ генерал. Но, похоже, дело идет к тому.

— Ну что ж, капитан, спасибо за информацию. Вы свободны. Возвращайтесь в штаб корпуса.

Отходить за Волму… Это двадцать пять — тридцать километров по лесным заброшенным дорогам и болотистым поймам рек: использовать шоссе и главные грунтовые дороги днем — значит подставить себя под уничтожающие удары фашистской авиации.

— Михаил Викторович, — повернулся генерал к командиру 85-го стрелкового полка, — готовьте приказ на отход. Я еду на КП дивизии. Постарайтесь не потянуть за собой немцев. Видимо, будет целесообразно прикрыть арьергардом в составе одного батальона и одной-двух артиллерийских батарей шоссе на Минск и выходы к Московскому и Могилевскому шоссе. Остальные подразделения отводите скрытно. И поставьте хотя бы небольшой заслон слева. До встречи!..

Стоя у столика с картой в своей тесной, наспех сооруженной землянке, подполковник Якимович спокойно, четко и коротко отдавал приказания командирам батальонов и спецподразделений.

Прикрывать отход было приказано батальону капитана Федора Коврижко. Комбат-3 слушал командира полка, помечая что-то на своей карте. Полк отдавал ему все, что мог отдать в сложившейся обстановке: артиллерийскую батарею на конной тяге, пополненную почти до штатного состава пулеметную роту, достаточный запас патронов к винтовкам и пулеметам, ручных и противотанковых гранат, бутылок с бензином.

— Все ясно?

— Все. — Капитан Коврижко сложил карту, сунул ее в полевую сумку. — Разрешите выполнять?

— Давайте, Федор Филиппович. Скажу откровенно: от вашего батальона зависит теперь дальнейшая судьба полка.

— Я понимаю, товарищ подполковник. Мы сделаем все, что сможем. Разрешите приступить к выполнению боевой задачи?

— Да. Желаю успеха!

Вместо погибшего капитана Александра Максимова первым батальоном временно командовал адъютант старший (иными словами — начальник штаба) капитан Антушев, и, отдавая ему приказ на отход, подполковник Якимович, помимо собственной воли, видел перед собой другого человека — молодого, ясноглазого, веселого комбата, навсегда оставшегося теперь в этой земле, политой кровью его отважных солдат. Он остается с ними — с теми, кто пал здесь смертью героев. С ними же остается и батальонный комиссар Василий Баранчиков — человек, которого уважал и любил не только весь полк, уважала и любила вся дивизия… Среди погибших — несколько командиров рот, многие командиры взводов, политруки, десятки (если не сотни) бойцов и младших командиров. Потери подсчитываются и уточняются, в условиях непрерывного боя сделать это не так-то легко… Даже раненых, отправленных в тыл, не всегда можно вовремя учесть.

Он отдал приказ командиру второго батальона капитану Петру Григорьеву, тщательно уточнив с ним маршрут движения, — батальон шел в передовом отряде полка, способы разведки и связи на случай непредвиденной встречи с немцами, если тем удастся прорваться к дорогам, по которым будет отходить дивизия, коротко уточнил, что должны делать службы тыла и комендантский взвод.

— Прошу в подразделения.

В землянке остались только батальонный комиссар Зыков и начальник штаба полка капитан Фомовский.

— Вот и все, — печально сказал Якимович, оглядывая опустевшую землянку. — Кому из нас суждено сюда вернуться?

Недолгая скорбная пауза была как минута молчания, минута прощания с павшими однополчанами.

— Все, товарищи! — повторил командир полка. — Пора!

— Михаил Викторович, — выходя за ним в синюю тень сосен, сказал Зыков. — Я пойду в третий, не возражаете? Мое место сегодня там.

— Идите. Но берегите себя. Очень прошу вас, Федор Васильевич: берегите себя.

Полки Сотой умело использовали возникшую на передовой передышку. Под прикрытием артиллерийского огня и оставшихся на своих позициях арьергардов они сумели скрыто оторваться от противника и начали отходить на восток, пока было светло, — лесными тропами, забытыми, непроезжими дорогами. Поглядывая на небо, маскируясь по обочинах глухих просек, медленно двигались к новым рубежам обороны стрелковые роты, тянулись обозы тылов — они начали движение раньше боевых подразделений. Рассредоточенными колоннами, готовые при появлении вражеской авиации скрыться в ближних лесах, двигались по шоссе на конной и механической тяге поредевшие, оставшиеся почти без снарядов артиллерийские полки…

На восток, на восток…

Прибыв в район новой огневой позиции, 6-я пушечная батарея 46-го артиллерийского полка, приданная батальону капитана Коврижко, лихо развернулась в его ближнем тылу — за окопами стрелковых рот. Ездовые угнали лошадей в укрытие и пришли помочь расчетам оборудовать орудийные окопы. Сейчас здесь была тишина. Лишь иногда где-то впереди слышались отдельные винтовочные выстрелы и короткие пулеметные очереди. Минометы и артиллерия молчали с обеих сторон. Солнце стояло уже высоко, и от влажной после ночного дождя, развороченной снарядами, исполосованной гусеницами земли поднимался сырой тяжелый пар. Пахло гарью, в низинах стелился сизый дым, на обочинах Логойского тракта и вдоль дороги на Усборье горели подожженные в утреннем бою «бутылочниками» и подбитые расчетами 34-го артполка немецкие танки.

Расчет, командование которым взял на себя наводчик-красноармеец Иван Кавун (командир орудия погиб во время вчерашнего ночного наступления, когда пытались выручить окруженные за Острошицким Городком батальоны), уже заканчивал оборудовать свою огневую — неглубокий круглый артиллерийский окоп с широким сектором обстрела, когда над позицией батареи послышался сигнал дежурных наблюдателей:

— Во-оздух!..

В дымном мглистом небе со стороны Острошицкого Городка появилась двухфюзеляжная «рама» — самолет, действующий и как разведчик, и как корректировщик огня. Артиллеристы по опыту первых боев уже хорошо знали, что означает ее медленное плавание, вроде бы совсем безобидное кружение: надо было ждать сначала артналета, а потом и танков.

Так оно и получилось. Немецкие танки под прикрытием артиллерийского огня (противник бил в основном по уже оставленным отошедшими батальонами окопам) двинулись на правый фланг позиций, занимаемых батальоном капитана Коврижко, — они выскочили из-за леса и, видимо, рассчитывая быстро завершить дело, развернутым строем пошли вперед, ведя огонь с коротких остановок. На батарее послышались команды:

— Танки справа!

— Бронебойным!..

— Первое орудие!..

— Огонь!..

Иван Кавун прильнул к теплому каучуковому наглазнику прицела. В желтоватом круглом стекле закачался танк, шедший в центре боевого порядка, на какое-то мгновение исчез вдруг за обрезом круга с тонкими черными рисками маркировки и наконец попал точно в перекрестие.

— Огонь!

Грохот, свист, привычная ломота в ушах… Сила отдачи рванула орудие назад и чуть вверх. Невидимый снаряд, звеня, пошел по настильной траектории — мгновение спустя Кавун увидел: на стыке башни танка с корпусом полыхнул голубовато-рыжий дымный огонь. Вражеская машина словно приподнялась на дыбы, сверкнули в пыли траки ее крутящихся гусениц, она шмякнулась о булыжник старой мощеной дороги и замерла, накренившись…

— Бронебойным! По танку…

Танк уже чадил — похоже, что ему «добавил» кто-то из зарывшихся в землю впереди рот «бутылочников», и пока Иван Кавун старался поточнее посадить на центральную марку прицела, в самое перекрестие, второй танк (он пытался обойти по шоссе подбитый), первый заполыхал вовсю, охваченный черным маслянистым дымом.