Чтение онлайн

Звоню жене колобка и сообщаю прискорбную новость.

– Ну и что? – не понимает она.

– Но ведь вам требуется документальное подтверждение измены, – терпеливо объясняю я. – Если на снимках будет волосатый и бородатый дядя, даже очень похожий на вашего мужа, вы мне не поверите.

Подумав секунду, она отрезает:

– На фотографиях мой супруг должен быть в своем обычном виде. А уж как вы выкрутитесь – не мои проблемы. Я вам деньги плачу. И немалые.

Ее карканье завершается гудками отбоя. Я прихожу в бешенство. Как они – ревнивая карга и ее блудливый муженек – меня достали! Когда часа через полтора счастливый паскудник выбегает из подъезда и залезает в свою роскошную колымагу, вихрем вымахиваюсь из «жигуля», рву на себя дверцу джипа, врываюсь внутрь и могучей рукой сминаю рубашку колобка вместе с галстуком.

– Ты, тварь, – хриплю, задыхаясь от непритворных чувств. – Наконец-то я тебя засек! К Тоньке повадился, козья морда!

– Позвольте, – блеет он, даже не пытаясь вырваться. – Вы кто? Какая Тонька?

– А то, что мне намекнули про Тонькиного хахаля. Я устроил засаду, и ты попался, хмырь! Ну, готовься к смерти, сейчас здесь все будет красным.

– Позвольте, – вопит он изо всех сил, – здесь какая-то ошибка! Я не знаю никакой Тоньки! Я действительно езжу сюда, но к девушке по имени Света.

– Э, – устало говорю я, – Тонька, Светка, какая разница? Тебе один конец.

– Разница есть, – принимается убеждать меня мужичок. – В какой квартире живет ваша Тоня?

– Лучше скажи – в какой твоя?

– В сорок девятой. – Он таращит правдивые зенки, для убедительности трясет башкой, и его борода трется о мой кулак.

Задумываюсь.

– А не врешь? Я ведь проверить могу.

– Клянусь, – он молитвенно складывает ручки.

– Лады, – как будто смягчаюсь я. – Тогда вот что сделаем. Даже если ты к Тоньке ходил, после нашей беседы дорогу к ней забудешь. Верно я говорю? (Он утвердительно мотает волосатой головой.) С другой стороны, ей, шалаве, острастка нужна, чтоб не водила кого попало. Сейчас поднимемся в ее квартиру…

– Я не пойду!

– Вот ты себя и выдал, – нехорошо усмехаюсь я, ласково похлопывая его по щеке.

– Я не поэтому, – заверяет он, прикладывая ладошку к груди. – Просто… извините, не хочу вас обидеть… но вы можете завести меня якобы к Тоньке и там…

– Боишься, – догадываюсь я. – Ну хрен с тобой. Уговорил. Случайно при мне фотик. Счас щелкну тебя, а снимок Тоньке покажу. Лады?

– Лады, – обрадовано соглашается он.

– Погоди, да у тебя вроде парик. И борода не настоящая. Ты, может, везде кудрявым ходишь, а к Тоньке лысым? А ну скидавай.

Он послушно выполняет приказ, и я щелкаю его на фоне дома – сначала без парика, но с бородой, потом в парике, но без бороды. А потом и вовсе без того и другого.

– Теперь я свободен? – спрашивает он, изо всех сил демонстрируя человеческое достоинство.

– Ехай, – милостиво разрешаю я.

Короб на колесах скрывается из вида, а я залезаю в свой «жигуль». Дело в шляпе. Есть и изобличающие снимки, и признательные показания гнома – на кассете диктофончика, что был включен во время нашего с ним обмена мнениями. Вроде можно похвалить себя, посмеяться над простофилей-огрызком и отправиться за причитающимся гонораром.

Почему же мне невесело? Несчастный малыш, затюканный супругой-матерью, твердой рукой заправляющей семейным бизнесом! Он нашел себе маленькое развлечение – девочку, с которой чувствует себя настоящим мачо. И тут являюсь я, унижаю, да еще собираюсь продать с потрохами мегере жене. Во мне растет ненависть к собственной самодовольной персоне. С яростью, в полный голос, срывая связки, принимаюсь осыпать себя последними словами, и лишь когда немного легчает, мрачно трогаю с места.

26 июля. Четверг. Кажется, я прописался в прокуратуре. Опять передо мной кудлатый следопыт, раскрутивший «венецианское» дело. И снова под ним трещит, становясь на дыбы, казенный стул. Теперь его кабинетик весь горит, накачанный летним солнцем.

Глазки-оспинки впиваются в меня зло и непримиримо.

– Где убийство, там и ты. Как только удается? Завидую.

– Стараемся, – скромничаю я. – Как понимаю, в памяти мобильника Клыка обнаружен мой номер.

– Догадливый, – хмыкает кудлатый. – Ну, давай, рассказывай, не томи.

В нескольких словах повествую о том, как Клык появился в моем офисе и велел отыскать исчезнувшую скрипачку Виолетту. Кудлатый запускает грабли в шевелюру и принимается остервенело ее перепутывать и трепать.

– Вот оно что, – уясняет он, превратив, наконец, башку в одуванчик. – А не могут быть эти два дела как-то связаны между собой?

– Вряд ли. Из-за никому не известной скрипачки крутого бизнесмена не кончают. Здесь другое.

– А что именно? – и все его оспинки превращаются в множество зорких глазенок, наведенных на меня, как крошечные фотики.

– Это уж тебе выяснять.

– Девчонку-то отыскал?

– Куда там, – вру с величайшим наслаждением.

Вообще-то обманывать не умею, к тому же противно. Совру – и весь внутренне перекошусь. А тут сладко становится, точно полбанки сгущенки слопал.

Внезапно думаю о том, что душа Клыка еще не вознеслась в приемную Бога и мотается между землей и небом как неприкаянная. И не исключено, что сейчас она здесь, в кабинете кудлатого. Может, носясь над городом, она видела Леточку – для нее ведь отныне преград не существует – и отчаянно пытается оповестить об этом следака? Вьется под потолком, кричит беззвучно, а тот не слышит.

– Э, погоди, – обладатель оспинок энергично грозит мне трудовым пальцем с почернелым ногтем. – Клык поручил тебе найти Виолетту в апреле. А на дворе июль. Четыре месяца миновало. По идее за это время ты либо должен был найти девчонку, либо прекратить расследование. Чего тогда звонил Клыку?

Развожу руками:

– Увы. И не нашел, и не прекратил. А звонил, чтобы доложить: ищу, но не нахожу. Должен же я сообщать клиенту промежуточные итоги.

– Хреновый, однако, ты сыч. Четыре месяца – и без результата. Или темнишь, а?

И все глазки кудлатого впиваются в меня множеством жалящих пчелок. Изображаю святую невинность.

– Ой, не верю я тебе, хитрован. – И он отпускает меня восвояси.

3 августа. Пятница. Для того чтобы пояснить, с кем произошла у меня сегодня встреча, изображу картинку двадцатилетней давности.

Тогда в домишке, расположившемся напротив моего, жили два брата-погодка. Росли они в интеллигентной семье: мать – искусствовед, отец – преподаватель консерватории. Оба брательника носили очки и практически не показывались во дворе. Играли друг с дружкой и читали умные книжки. За это мы их не любили. Они были для нас белой костью. Между собой мы называли их Чукигеками: «Вон Чукигеки в музыкальную школу пошлепали, пианино терзать и скрипочки перепиливать».