Чтение онлайн

– Ты самая настоящая спящая царевна. А я – тот принц… даже не принц, а целый Королек, – который дни и ночи скакал на своем верном коне, чтобы тебя разбудить.

– Так и я вначале подумала, – слабо улыбается Анна, – но, по-видимому, ошиблась. Милый мой, не надо иллюзий. Когда-нибудь я умру, и моя душа наконец-то соединится с душой моей ненаглядной девочки. Конечно, в моих силах сделать это прямо сегодня, но я ужасная трусиха и боюсь страданий… Дорогой мой мальчик, спасибо тебе за то, что появился в моей судьбе. Но между нами пропасть в одиннадцать лет, и встретились мы слишком поздно…

Мы сидим, гладя пальцы друг друга, и я готов кричать оттого, что не в силах ничего изменить…

27 августа. Понедельник.

– Да ты еще жив, курилка! – шмелем гудит в трубке Акулыч. Слышны чьи-то голоса и здоровый заливистый смех.

– Похоже, я не ко времени, Акулыч. Попозже звякну.

– Не журись, хлопчик. Здесь все свои. Справочное бюро открыто. Какую справочку желаете получить?

– Ладно, сам напросился. Два года назад грохнули чиновника из городского управления здравоохранения… – называю фамилию отца Леты. – Не спрашиваю, что накопало следствие. Только ответь, как его ухлопали? И еще: не тот ли киллер порешил Клыка?

– Ни слова больше, эксплуататор трудового народа! Ты ж меня по самую маковку загрузил, нечистая сила.

Хохот усиливается, точно резко прибавили звук. Должно быть, Акулыч что-то шепчет собравшимся про меня, корча уморительные рожи.

– Гуд бай, мудрый пенис, – басит мент, еле подавляя ржание.

– Чао, бочка на колесиках, – отвечаю я, но телефон уже бьет отбой.

Внезапно мною овладевает жуткая хандра: до того хочется очутиться среди гогочущих ментов, почувствовать, что рядом свои ребята! Чертово одиночество чертового частного несчастного сыча!

29 августа. Среда. Последние дни лета тихие, светлые и почти жаркие. Стою с Шузом на его крошечном, заваленном барахлом балконе. На расстоянии вытянутой руки переплелись ветками яблоня и две рябины. Вокруг еще царит зелень, но как будто невидимый художник-великан слегка прошелся по ней охрой. Такая спокойная красота, что щемит в груди.

– Грустно, что я не поэт, Шуз! Накатал бы сейчас: «Закружилась листва золотая в розоватой воде на пруду, словно бабочек легкая стая с замираньем летит на звезду…» Не припомню, кто написал.

– Вроде Пушкин, – предполагает Шуз.

– Кстати, в этом году довелось мне пообщаться с одним стихотворцем…

– Повествуй! – требует Шуз.

– Как-то заявился ко мне молодой красавчик, таких я только по телику да на обложках журналов видел. К тому же очень денежный – хозяин фирмы по продаже женского белья. И заявил, что жена его, возможно, ходит налево. Вытащил фотографию своей половинки: переводчица с испанского, а на вид – французская модель. Затем развернул газетку и указал на снимок в правом нижнем углу. При этом в горле его что-то забулькало. Поглядел я на фотку: мужик лет пятидесяти, очкастый, плешивый, по бокам черепа торчат остатки волосенок. Под снимком текст: «Известный в городе поэт такой-то выпустил новый сборник стихов…» И прочее. У меня отвисла челюсть, а парень горестно закивал головой: «Да, именно в этого старпера она и втюрилась, по верным сведениям, то и дело бегает к нему домой». – «В чем же заключается моя задача?» – спрашиваю. – «В том, – отвечает, – чтобы узнать, дошло у них до постели или нет, и представить доказательства».

Первым делом я занялся рифмачом. Квартирку свою он практически не покидал, раз только сбегал в магазин за продуктами и водкой. Вечером его посетила жена клиента. Подрулила в шикарном авто и процокала в убогий подъезд. Через час с минутами вышла. Перед сном я звякнул парню и спросил, не попахивает ли изо рта его супруги? Он твердо ответил: нет. Похоже, поэт предпочитал клюкать водочку в одиночестве. Поразмыслив, я решил встретиться с рифмоплетом лицом к лицу. Первое – таким шагом я мог разом поставить точку над i. Второе – ужасно хотелось с настоящим поэтом поговорить.

Купил сборничек его стихов. Дома почитал, ни фига не понял, но постарался запомнить хоть несколько строчек. Потом позвонил, представился поклонником и напросился в гости. Вечером следующего дня я перешагнул порог его фатеры. Шуз, понимаю, это звучит неправдоподобно, но она оказалась еще захламленнее твоей…

– Обижаешь, начальник. Такого не может быть.

– Сначала пришлось туговато. Попытался выдать наизусть его стишок, самый короткий, запутался и увял. Но стихотворец уже завелся с пол-оборота и принялся гудеть свои вирши без передышки. Вечер поэзии в мои планы не входил. Я достал бутылку водки, разлил по стаканам. Он оприходовал свою порцию, но декламацию не бросил. Я снова налил – с тем же результатом. Это уже напоминало стихийное бедствие. Я не слишком вежливо перебил его и сказал, что не прочь сбегать еще за бутылкой. Тогда он, не переставая завывать, двинул на кухню и притаранил початую емкость. Разлили, выпили. Ну, думаю, сейчас поговорим по-человечески. Не тут-то было: заливается-поет. Вдруг звонок. Явилась жена клиента. На окружающем фоне она показалась мне чем-то вроде феи. Села смирненько и замерла, не отрывая взгляда от окосевшего поэта. Тот будто разом протрезвел, воспрянул духом и завел шарманку с удвоенной силой. Она посидела часок и ушла. А я остался. И вот тут-то он и раскололся. Признался, что любит ее больше жизни, и заплакал. Я незаметно включил диктофончик, спросил: «В чем проблема, браток?» Он законфузился и признался, что «в силу разных обстоятельств» как мужчина безнадежно непригоден. Не срабатывает машинка, хоть ты тресни. Больше стихов он не читал…

Утром проснулся я с гудящей головой. Все же договорился с клиентом о встрече. Когда подкатил к кинотеатру «Арена», парень уже торчал на посту возле своего белого «кадиллака» и приплясывал от нетерпения. Я прокрутил ему признание бедного импотента. Едва не ревя от счастья, он отвалил мне бабок больше, чем договаривались, оседлал «кадиллак» и умчался вдаль. А я глядел вслед и думал: чему радуешься, дурачок? Да, телом жена принадлежит тебе, но душой-то – старому клоуну, сочинителю стихов, в которых ты смыслишь не больше, чем тушканчик в дифференциальных уравнениях. А эта измена куда серьезнее…

– Стихоплету подфартило, что он инвалид, – уверенно изрекает Шуз. – Поэту в любви следует быть несчастным. Лишь тогда он создаст шедевры любовной лирики.

– Тогда мне повезло, что не пишу стихов. Невелика радость терзаться из-за женщины, – говорю я, усмехаясь над собой – горько и тайно. Не могу же я рассказать Шузу про Анну. – Впрочем, если начистоту, иной раз так хочется любви, которая бы сожгла, и возродила, и снова сожгла. Семейное счастье, признаться, немного пресно.

– Так. Три страдающих мужика, – подводит итог Шуз. – Красавец боится потерять жену. Пиит не может поиметь любимую женщину. Ты предаешься мечтам о бурной страсти. Один я спокоен. Если приспичит, снимаю девку – и никаких проблем. Я счастливее вас, ребята.

Мне нечего ему возразить. К тому же подает голос мобильник, и Акулыч урчит в мое ухо:

– Извиняй, браток, что долго не выходил на связь. Завертелся. Отвечаю по мере поступления вопросов. Первое. Мужика из управления по здоровью населения пристрелили из «макарова», причем сделали контрольный выстрел в башку. Работал профессионал. А енто, сам понимаш, верная криминальная разборка. Убиенный был связан с лекарствами, а там денег – лопатой греби. Ну а где они, проклятые, которые не пахнут, там уголовщиной так и смердит. Второе. Клыка хлопнули опять-таки из «макара», и тоже с контрольным выстрелом в тыкву.

– Пистолет один и тот же?

– Разные.

– Хоть один из стволов прежде засвечивался?

– Первый – да. За последних три годочка применяли его аж пять раз. И не промахивались. Киллера, само собой, не нашли. А вот второй – чистенький, впервые высунулся, постреленок. По моему разумению, в случае с Клыком мы имеем откровенный висячок. Желавших отправить ентого бизнесмена к праотцам было предостаточно. За свою короткую, но яркую и плодотворную жизнь натворил он столько «хорошего», что я бы его собственными руками…