Чтение онлайн

— Не разбудил? — спросил он.

— Нет. Я вообще не ложилась.

— Какое совпадение! Может быть, встретимся вечером?

— Конечно.

По моим тогдашним ощущениям, все встало на свои места.

Весь следующий день провожу в Интернете: заказываю билеты на самолет, ищу расписания автобусов и карты городов, изучаю излюбленные пляжи серфингистов. В сети говорится, будто в Коста-Рике можно прожить на тридцать пять долларов в сутки. Учитывая нынешнее состояние моего банковского счета, денег хватит на три месяца. Да, но ведь все это время по-прежнему будут регулярно приходить счета за квартиру. Кое-кто из клиентов по-прежнему мне должен, но не так уж много. Когда произвожу подсчеты, результат оказывается неутешительным. Тянуть деньги у Аннабель, когда ей предстоит прибавление семейства, просто нечестно. Единственный выбор — что-нибудь продать.

В квартире нет ничего более-менее стоящего, и все же есть одна штучка, которой моя подруга Джанет домогается уже не первый год. Джанет коллекционирует работы Рэндольфа Гейтса — фотографа начала двадцатого века, известного своими южными пейзажами. Эта фотография называется «Рассвет в Аризоне»; ее подарил мне Рамон за день до моего отъезда в колледж. Всегда восхищалась тем, как фотографу удалось передать жутковатое ощущение, возникающее при взгляде на пустыню, освещенную ущербной луной, но раньше мне ничего не было известно об истинной ценности «Рассвета». Я много раз любовалась ею в квартире Рамона, где она висела над старым кирпичным камином. В нашу последнюю ночь мой возлюбленный встал, принялся чем-то шуршать в гостиной и через несколько минут вернулся с большим плоским свертком в грубой бумаге.

— На память обо мне. — Он положил сверток в изножье кровати. Еще не успев развернуть подарок, я догадалась, что внутри.

— Но ведь тебе так нравится эта фотография.

— Тебе тоже нравится, и потому ты ее возьмешь.

— У нас есть еще сорок пять минут. Иди сюда.

Он осторожно прислонил фотографию к стене, пообещал скучать по мне и поклялся любить до конца дней. Я попыталась ответить чем-то не менее значимым, но в голову приходили какие-то нелепицы, и, в общем, все звучало фальшиво. На следующий день уехала в Ноксвилл, с фотографией на заднем сиденье. С тех пор она неизменно оставалась у меня, от нее невозможно устать. И дело не только в красоте самого снимка. Это прощальный подарок Рамона, словно обессмертивший моего первого любовника. Глядя на нее, я, наверное, вспоминаю не столько реального Рамона — мужчину, которого недостаточно любила и которого оставила, — сколько Рамона идеального. Совсем как в случае с картинами Маньяни: образ, хранящийся в моей памяти, не столько сам Рамон, сколько я в дни нашего знакомства.

Когда Джанет впервые увидела «Рассвет», висевший в коридоре моей квартиры, предложила шесть тысяч долларов.

— В другой раз, когда буду по-настоящему нуждаться в деньгах, — отказала я.

Впоследствии Джанет повторяла свое предложение еще дважды. И каждый раз я не задумываясь говорила «нет».

— Сделка выгодная, — твердила она. — В галерее предложат максимум пять тысяч.

— Наверное, я вообще никогда ее не продам.

— Скажи, если передумаешь.

И вот нахожу номер Джанет в записной книжке и звоню.

— Вот это да, — говорит подруга. — Сто лет тебя не слышала. С тех пор как… — Смущенно откашливается.

— Кажется, я забыла поблагодарить за то, что пришла на похороны.

На другом конце провода голоса и музыка. У Джанет, судя по всему, вечеринка. До случившегося она каждый раз неизменно приглашала и меня, но в последнее время большинство друзей один за другим переставали звонить. Это моя вина: если хочешь, чтобы тебе звонили, — звони сама.

— Как дела?

— По-разному.

— Если чем-нибудь могу помочь…

— Собственно, за этим и звоню. Помнишь фотографию Рэндольфа Гейтса?

— Спрашиваешь!

— Она тебя все еще интересует?

— Естественно.

— Очень нужны деньги. Привезти ее прямо сегодня?

— Конечно.

Вешаю трубку и ощущаю дрожь. Как все просто. Будто только что продала часть своей души. По правде говоря, продала бы все, лишь бы найти Эмму; нет такой сделки, которую я не заключила бы. Много лет назад, когда отец ушел из семьи, чтобы жениться на молодой женщине, с которой познакомился во время деловой поездки в Германию, я спросила, как у него достало сил просто взять и бросить маму. «В каждом из нас затаился маленький Фауст, — сказал он. — И мы все готовы продать душу за блага земные. Вопрос лишь в том, сумеем ли в итоге победить дьявола». Тогда я подумала, что отец не более чем оправдывается, но теперь понимаю — он оказался прав.

Перед тем как отвезти фотографию Джанет, необходимо кое-что сделать. Иду наверх и беру «лейку», потом убавляю свет в коридоре и вешаю снимок прямо. Очень забавно стоять в собственной квартире, уподобившись дураку туристу, и фотографировать фотографию. Но если я все сделаю правильно, добившись нужного соотношения света и тени, смогу отчасти передать дух оригинала. Конечно, это не то же самое и я никогда не приму свою поделку за подлинник, но по крайней мере так приятно будет иметь хотя бы копию…

День двести тридцать первый. Половина третьего ночи, Валенсия-стрит. Всюду мрак, если не считать голубых отблесков телевизоров в окнах нескольких квартир и красного света светофора. У меня осталось еще около ста листовок. Вчера вечером я решила предпринять последнюю попытку перед отъездом в Коста-Рику и пустилась в марафон по Сан-Франциско. Перемещалась по городу пешком и на автобусе, дабы избежать проблем с парковкой. За минувшие шестнадцать часов побывала буквально везде, включая самые опасные районы Хантерс-Пойнт и Саннидейл. Ноги отказываются служить, глаза болят, пальцы липкие от скотча. Если доберусь до дома к семи утра, останется время собрать вещи, вручить Нелл чековую книжку, список инструкций и успеть на регистрацию пассажиров. Рейс — в два часа.

Приклеиваю листовку на витрину мексиканского кафе «Ла Рондалла». Мы часто бывали здесь, и уличные музыканты, облюбовавшие этот угол, знали Эмму по имени. Ей нравились буррито с жидкой начинкой, яркие гирлянды из гофрированной бумаги, громкая музыка и полная официантка, всегда приносившая чипсы «с верхом».

Пересекаю улицу и направляюсь к букинистическому магазину, где Эмма любила сидеть и листать книжки, в то время как у нее на коленях нежилась полосатая кошка. Сейчас кошка смотрит на меня через стекло и лениво моргает.

— Тебе тоже не спится? — постукиваю по стеклу. Кошка зевает, сворачивается клубочком и закрывает глаза. Перехожу к следующей витрине. Сумка хлопает по бедру. Глубокая ночь — самое лучшее время для расклеивания объявлений. Можно работать гораздо быстрее — нет транспорта, не мешают пешеходы и детские коляски. Двумя кварталами дальше мимо проносится такси, внезапно останавливается и делает крутой разворот, совсем как в кино. Ускоряю шаг и с запозданием осознаю собственную опрометчивость. Всем известно, что в половине третьего ночи женщине нечего делать в этих местах одной. Такси останавливается совсем рядом, и я, не замедляя шага, спешу в сторону, по направлению к жилым домам.

Окликает знакомый голос.

— Знаешь, мне уже надоели эти полуночные встречи.

Салон машины освещен. Там сидит Ник Элиот и скалится как мальчишка.

— Напугал до чертиков!

— Забирайся. Подвезу.

— Вот только расклею последнюю сотню объявлений…

— Брось. Ты скоро свалишься. Поедем ко мне, приготовлю что-нибудь поесть.

— Я завтра уезжаю — то есть уже сегодня. Хотела закончить все дела.

— Знаешь что? — говорит Ник, распахивая дверцу. — Оставь мне свои листовки. Займусь этим завтра же. А тебя сначала накормлю, а потом отвезу домой.