Чтение онлайн

Однако, еще не добравшись до прибора, Лаврухин приостановился в изумлении. Отсюда виднелась одна лишь макушка прибора, но Мефодий Лукьянович отчетливо различал воду, падавшукнс колоды, движущуюся транспортерную ленту. «Что за дьявольщина?» Лаврухин преодолел еще один земляной хребет, насыпанный экскаваторами, и затоптался на месте, ошеломленный.

Обширный полигон был усеян женщинами. Красные, серые, черные юбки, блузки, платки пестрели и двигались всюду. В разных направлениях пролегли дощатые трапы. Женщины катили по ним тачки с песком и опрокидывали их над бункером. Лишь кое-где виднелись рабочие. Они совсем терялись в общей массе женщин. Прибор работал.

3

Стальные цепи натянулись, мотор повис в воздухе над . бульдозером и поплыл в сторону.

— Как морковку выдернули,— удовлетворенно заметил механик.

Смоленский ничего не ответил, проводил мотор грустным взглядом. Надо же быть такой беде! Уж он ли не лелеял свою машину, не обхаживал ее, словно это был не

могучий гусеничный трактор, а хрупкая «Победа»,— и на тебе! Проклятый шатун! Не перевелись еще, видно, даже на таких заводах бракоделы.

— На сегодня шабаш,— сказал механик.— Иди отдыхай. Завтра начнешь проверять ходовую часть. Пока-то тебе гильзу выточат...

На глаза Кеши плотно легли чьи-то ладони. Какой это дурак задумал шутить, когда у человека на сердце кошки скребут! Смоленский вскипел, рванулся...

— А, это ты, Виктор!

Перед Смоленским стоял улыбающийся Сиротка. Но улыбка тотчас сбежала с его лица.

— Ты что, Кеша?

— Да вот... Лопнул шатун. Задрало цилиндр.

Опытному шоферу не нужно было пояснять значение

поломки. Сиротка понимающе свистнул.

— На неделю?

— Обещают за три дня загильзовать мотор,— неуверенно ответил Смоленский.

— Брехня! — авторитетно определил Сиротка.— Верная неделя. А ты не убивайся, Кеша. Пойдем ужинать.

В столовой Сиротка налил себе и Кеше по объемистой стеклянной кружке пива.

— Не люблю я его, горькое,— поморщился Смоленский.

— Это спервоначалу,— убежденно сказал Сиротка,— а потом понравится.

Виктор считал своим долгом утешить товарища и поэтому усердно угощал его пивом, сыпал анекдотами. К концу ужина Смоленский и в самом деле немного приободрился. Поломка не казалась уже такой катастрофической. Еще будет время подналечь, когда бульдозер выйдет из ремонта. Самое тепло еще впереди.

После ужина Смоленский хотел идти спать, но Сиротка, верный своему намерению не оставлять сегодня Кешу одного наедине с грустными мыслями, упросил его вместе сходить к Охапкину.

— Мы к нему от силы на полчасика,— горячо говорил Сиротка.— Такой славный старик! Я и не думал. А ты, кстати, все равно сейчас безработный.

— С чего это тебя к. Охапкину вдруг потянуло, Витя?— улыбнулся Кеша,—И кому бы врал! Будто я не знаю, что к Дусе направляешься.

— Клянусь, к старику! — отводя глаза, фальшивым голосом побожился шофер.

У Охапкнных дома оказался один лишь хозяин. Сиротка разочарованно обежал глазами комнату, сунул нос за ширму и приметно завял. Но повернуться и сразу же уйти все-таки постеснялся, затеял разговор о доставке дров на участок. Пока Сиротка разглагольствовал о своей готовности днем и ночью возить дрова участку Охап-кина, хозяин, добродушно посмеиваясь, проворно накрыл на стол.

— Мы только что поужинали, Емельян Иваныч,— попробовал протестовать Смоленский,— не хлопочите.

— Небось от чашки чаю брюхо не лопнет,— возразил Охапкин.— Демьяновой ухой кормить не стану, не бойтесь, но уж раз зашли на огонек, милости прошу к столу.

Смоленский встречался до сих пор с Охапкиным только на участке и теперь с любопытством наблюдал, как меняется человек дома. На участке с лица Охапкина не сходило выражение приниженности, какой-то растерянности. Он как будто поминутно опасался всевозможных бед. Здесь же, дома, одетый в просторный длинный халат, Емельян Иванович казался уверенным в себе, солидным, даже словно бы выше ростом. Ловко, но без спешки передвигающийся по комнате, радушный хозяин, он ничем не напоминал сейчас робкого начальника участка.

За чаем разговор перешел на соревнование.

— Вы ведь скоро догоните наш участок,— с уважением сказал Смоленский.

— Не велика честь,— махнул рукой Охапкин.

— Это почему ж так?—обиделся Кеша.— Сейчас, правда, бульдозер мой подвел, а до этого...

— Я не в том смысле, ребята,— пояснил Охапкин.— Пока Шатров руководил участком, тогда действительно... А теперь, при Лаврухине, вас и пеший обскачет.

— Силен Шатров, а, Емельян Иваныч? — вмешался Сиротка.

— Толковый руководитель.

— И человек хороший,— с гордостью добавил Сиротка.

— И человек славный,— охотно согласился Охапкин.— Душевный к рабочему люду, справедливый. Если б не эта напасть, далеко-о б ему шагать.

— Емельян Иваныч, вы меня, конечно, извините,— неожиданно спросил Кеша.— Когда на партийном собрании вопрос решался насчет Шатрова, вы как голосовали? За или против?

Стало тихо. Отчетливо послышалось тоненькое комариное пение самовара.

Охапкин часто заморгал бесцветными ресницами, вдруг потерял солидность. Лицо его распустилось, сделалось похожим на то, каким всегда бывало на участке.

— Что ж я... Как люди, так и я...— нехотя сказал Охапкин, пряча глаза.

Смоленский прямо и беспощадно продолжал смотреть на старика. Сиротка притих. .

— Значит, против... Как же так, Емельян Иваныч? Сами говорите, что Шатров хороший руководитель, душевный человек, справедливый, что ему б идти вперед,— а сбросили под откос.

— Ничегошеньки-то вы не понимаете, ребята,— жалобно сказал Охапкин, ерзая на стуле.— Молодые еще, горячие. А ведь как оно на собрании-то было? Не нами сказано — плетью обуха не перешибешь. Выступил Арс-ланидзе в защиту, и-и-и, батюшки мои, что поднялось! До трех часов ночи парились. То Крутов слово возьмет, то Норкин в справке добавит. Так в два кнута и хлещут: «Беспринципность... аморальность... политическая слепота...» Только что пятьдесят восьмую статью не паяют. Куда ж тут на рожон соваться? Вылезь ты, и тебе рога сломают. А я старый человек. Куда я пойду с прииска? У меня дочь на руках. Так и проголосовал против души. Да, поди, не я один.

Смоленский все так же неотрывно и молча продолжал смотреть на Охапкина. Лицо Кеши побледнело, губы плотно сжались. Сиротка встревоженно переводил взгляд с Емельяна Ивановича на товарища и обратно.

— Ну ладно, ребятки, что там толковать, дело прошлое,— засуетился Охапкин, нарушая тягостное молчание. Руки старика заметно дрожали.— Я вот вам еще по чашечке...

Смоленский встал, отодвинул свою чашку.

— Не могу. Мне пора, Емельян Иваныч.— И шагнул в дверь.

Сиротка заметался по комнате, не зная, что ему делать: оставаться или идти вслед за Смоленским. Потом выбрал среднее: пожал старику руку, состроил сочувственную гримасу («Бывает, не обижайтесь, Емельян Иваныч, отойдет он») и выскочил на крыльцо.