Чтение онлайн

Но Аржанцевой не было. Русачев стоял, тревожно всматриваясь в затемненный зал. Вдруг он увидел, как по проходу пробирается жена Канашова. «Неужели выступит? Эта разделает меня под орех!» Но она подошла и положила записку на стол президиума. Аржанцева писала: «Прошу извинить, но выступить не могу… У меня заболел ребенок». Коврыгин дважды прочитал записку и изменился в лице. «Вот черт, как обвела ловко!» Он тут же поднялся и попросил слова у Русачева.

– Я думаю, товарищи женщины, не надо доводить дела до неприятностей. Возвращайтесь в свои прежние комнаты, а комиссия примет новый дом – и тогда устроим новоселье… – Коврыгин попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. – Верно я говорю?

Шум негодующих голосов пронесся по залу:

– Нет!

– Не можем мы туда-сюда ездить!

– Да что это за издевательство? Детей бы пожалели!

И тут начались выступления. Из зала вышла пожилая, седая женщина и уверенно прошла на трибуну.

– Может быть, вам еще неизвестно, товарищ представитель округа, где мы жили. Пойдите поглядите, раз в гости приехали.

Внимание всех было приковано к этой женщине.

– Мы тут в сыром бараке жили, – говорила она. – Но так больше жить не можем!

Из зала донесся возбужденный голос:

– Они бы еще для нас, как для солдат, койки поставили в три яруса.

Представитель округа поднялся и бросил в темный зал:

– Трудно, знаем, что трудно… Вы правы, товарищи женщины, но общежитие прививает людям чувство коллективизма, сплоченности, взаимной выручки. А она вам нужна не меньше, чем вашим мужьям.

Седая женщина, стоявшая на трибуне, прервала его:

– Попробуйте сами так пожить, товарищ полковой комиссар, хоть один денек… На двадцать семей в бараке три крана в общем умывальнике и один туалет.

Дружный смех потряс зал. И даже в президиуме не удержались от улыбки.

– Да, но как вы, сознательные женщины, могли решиться на такое преступление? Вы же подводите своих мужей!

Женщина медленно сошла с трибуны и кивнула головой в зал:

– А вы их спросите, товарищ полковой комиссар. Они вам ответят.

Сказав так, она ушла и словно растаяла в полутемном зале.

– Разрешите мне слово, – поднялся высокий пожилой старший политрук.

– Пожалуйста, – сказал председатель собрания.

– Кто это? – спросил представитель у Коврыгина.

– Парторг полка Ларионов.

– То, что мы здесь встретились, товарищи, по волнующему нас вопросу, это хорошо. Хорошо, что некоторые женщины рассказали, как обстоит дело у нас с жильем, но, мне кажется, к решению этого дела мы подошли не с того конца…

В президиуме недоуменно переглянулись, зашептались, в зале началось оживление. А он продолжал:

– Восточная мудрость гласит: «Сколько бы ты раз ни повторял слово «рахат-лукум», от этого во рту слаще не станет». Больше двух домов, что имеется, пока не будет…

Из зала донеслись голоса:

– Хорошо тебе агитировать, на троих выделили две комнаты…

– Да он от них отказался!

– Чего человека зря корить?

Председатель долго призывал к порядку.

– Предлагаю создать комиссию из представителей округа, жен командиров и политработников, – продолжал Ларионов. – Поручить от имени нашего собрания проверить на местах правильность заселения квартир.

– Правильно! Правильно!.. – донеслись голоса женщин.

– Ларионова председателем! Ларионова!..

– Но главное, что необходимо решить, на мой взгляд, – это вопрос о детских яслях и детском саде. Иначе мы наших боевых подруг превратим в кухарок.

– Товарищи! – встал Русачев. – Мы отклонились от главного вопроса.

Но голос его потонул в шуме:

– Пусть говорит! Чего вы мешаете? Дайте сказать человеку!

– Я предлагаю весь нижний этаж одного из домов, куда намечают переселить продовольственный и промтоварный магазины с пошивочной мастерской, отдать под ясли и детсад.

В зале одобрительно захлопали в ладоши.

– И поддерживаю женщин: надо строить обязательно школу. Она не только для наших детей, но и для жен, бойцов и сержантов необходима.

Под шумные голоса и аплодисменты Ларионов сошел с трибуны.

Председатель долго успокаивал взбудораженную аудиторию, но люди не успокаивались. Парторг высказал их сокровенные думы и чаяния.

– Товарищи! – сказал Русачев. – Предложения, о которых говорил Ларионов, я поддерживаю. Да и командующий, надеюсь, нас поддержит в этом, но ведь нам надо решить сейчас вопрос о самовольном заселении. Ведь людей к нам для этого прислали. Вам же докладчик разъяснил, что такое самовольство граничит с преступлением…

И в это время к трибуне подошла Марина Саввишна.

Русачев, увидев жену, побледнел. Шепнув что-то на ухо расстроенному Коврыгину, он демонстративно вышел из-за стола президиума. Марина Саввишна стояла, всматриваясь в зал, будто не замечала всего этого.

– Вот вы, товарищ полковой комиссар, спрашиваете у нас, как мы решились на такой преступный шаг. А вы спросили бы, есть ли среди нас люди, которых мы бы обидели при распределении?

Зал единодушно ответил:

– Нет, нет!..

– И все же это противозаконно, – не уступал полковой комиссар.

– А вы покажите нам закон, где говорилось бы, что нам с детьми полагается ютиться в сырых комнатах…

Из зала донеслись голоса:

– Судить за такое надо…

Представитель округа с тревогой глядел на разбушевавшихся женщин. Он чувствовал теперь: их не переубедить. Хотелось одного: поскорее остаться одному и разобраться во всем как следует. Он встал, поднял руку. Голоса немного стихли.

– Я доложу командованию в округе ваше мнение, товарищи женщины. Там разберутся… Может быть, у вас еще имеются какие-нибудь пожелания? Говорите, а мы доложим командующему.

Марина Саввишна, продолжавшая стоять на трибуне, строго глядела ему в глаза.

– Какие же могут быть пожелания? Желание у всех одно: чтобы более чутко, по-партийному относились к людям. Многие говорили тут хорошо и правильно, и мне припомнился один случай из моей жизни. Было все это еще в моей далекой молодости… Была я еще девушкой. Жила в деревне с матерью. Отца у меня не было… Голодали очень. Вот и взяла меня к себе в Москву двоюродная сестра, бездетная учительница. Она тогда киоскером в Кремле работала и меня пристроила, ну, вроде как помощницей. Киоск наш стоял в вестибюле центрального входа в Большой Кремлевский дворец. В то время там заседал, кажется, одиннадцатый съезд партии. Сестра моя пошла получать книги, а меня вместо себя оставила. Гляжу я и своим глазам не верю: Владимир Ильич вошел в центральный вход, оглядел всех прищуренным взглядом, раскланялся с делегатами и стал торопливо подниматься по лестнице наверх.