Годы испытаний. Честь. Прорыв
Шрифт:
– Это что же такое? Распустились, разгильдяи! – ругался Жигуленко, быстро одеваясь. Встретившись взглядом с Мироновым, отвел глаза в сторону. – Ничего. Я ему покажу! Он и десятому закажет…
В клубе окончились танцы, и толпа людей, хлынувшая шумным потоком, быстро растворилась в ночной тьме. Жигуленко с Наташей долго шли молча.
– Мне кажется, что вы добрая, Наташа, – прервал молчание Жигуленко.
– Я? – В ее голосе прозвучали и удивление и насмешка. – Для кого как… Но бываю и злой…
– Пожалуй, да. Вы помните нашу первую встречу на танцах? За что вы тогда на меня обиделись?
Наташа промолчала. Они подошли к ее дому. Жигуленко, держа под руку девушку, замедлил шаг: ему хотелось еще побыть с ней. Этого хотела и Наташа. Но какой-то беспокойный бесенок толкнул ее, и она решительно сказала:
– Мне пора… Уже поздно…
– Что вы, Наташа! Так скоро? – В голосе Жигуленко звучала обида.
– Мачеха будет ругать… Который час?
– Половина двенадцатого. А мачеха у вас сердитая?
– Всякое бывает… – Наташа раздумывала. Идти домой не хотелось.
Жигуленко продолжал уговаривать:
– Давайте присядем.
Они сели на скамейку у калитки.
– Наташа, вы хорошо танцуете.
– У меня стаж.
– Большой?
– Около года.
– Танцы – буржуазные пережитки. Я за то, чтобы их запретили. – Жигуленко улыбается.
Она видит это по ровным рядам белых зубов.
– А я против.
– Почему?
– А как люди тогда знакомиться будут?
Жигуленко пододвигается ближе, берет руку Наташи. Она осторожно освобождает ее.
– А где ваш друг Миронов?
– Читает, наверно. Чудак. Увлекся Гомером. Стоит тратить время на такие ветхозаветные древности!
– Ветхозаветные? А представьте, я тоже читала Гомера, мне нравятся и «Илиада» и «Одиссея».
– Я тоже люблю читать, но не старину, которая попахивает нафталином.
– Значит, вам не нравятся «Овод», «Спартак»?
– Ну, бывают исключения, иногда и о старине пишут неплохо, – неопределенно отозвался Жигуленко. – Вот хотя бы Байрон. Его «Корсара» я раз десять перечитывал.
– Байрона я тоже читала… А музыку вы любите?
– Только не классическую… Уж слишком пичкала ею меня мать, таскала по филармониям и театрам. Она у меня артистка. Вообразила, что я недюжинный талант, и прямо приковала к роялю. Но Чайковский из меня не получился. И я вспоминаю эти годы с отвращением.
– А я мечтала научиться играть на пианино. Да все как-то не удавалось.
– Зато меня буквально мучили искусством мои предки!
– Какие предки?
– Да мои родители… Моя маман упорно хотела открыть во мне какой-нибудь талант. Я заучивал на память монологи всяких гамлетов, учился в балетной школе, пробовал даже рисовать и писал стихи.
– Как же получилось, что вы стали военным? Не раскаиваетесь в этом?
– Что вы! Ведь я же добровольно пошел в военное училище. После десятилетки я долго не знал, куда пойти. Спасибо, троюродный брат (он старше меня на три года) помог дельным советом. Встретил я его как-то, а он говорит: «А что, если тебе, Женька, пойти в военное училище? Парень ты отчаянный».
– Значит, вы довольны?
– Как видите. Но в жизни не всегда делается так, как бы хотелось. Многое в службе зависит не от наших желаний. Посылали меня сюда – обещали роту, а пришлось взводом командовать.
Наташа посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом.
– Когда у папы спрашивают, любит ли он свою профессию, он отвечает стихами… Хотите, прочту?
– Прочтите.
– Как твои, солдат, дела?Трудна служба?– Тяжела…Только ляжешь – подымайсь,Станешь в строй – кричат: «Равняйсь!»Каждый час зовет дорога,Сел за стол – трубят: «Тревога!»И творится вот такое:Нет ни день, ни ночь покоя.– Потерпи, солдатик, малость,Чепуха служить осталось. —Вот он службу отслужил,Все на свете пережил,Холод, зной, броски, тревоги,Перемерял все дороги.Говорят: – Домой идите.Что? Домой вы не хотите?Удивительный мужик!Отвечает: – Я привык.– Значит, вытерпел, прижился?– Не прижился, а сроднился…Сдвинул брови очень строго:– Да, профессий в жизни много…Мне же по душе, ребята,Быть родной страны солдатом.– Там ведь служба тяжела.– Как кому, а мне – мила.– Кто это написал?
– У папы в полку служил сержант-сверхсрочник Березкин. Сейчас он в военном училище учится.
В квартире, где жила Наташа, распахнулось окно и показалась коренастая фигура Канашова. Наташа встала.
– Который час?
– Половина первого.
– Мне пора. Папа ложится спать. Он всегда перед сном открывает окно в своем кабинете.
Жигуленко задержал руку девушки.
– Пойдемте завтра в клуб, на картину «Если завтра война».
– Хорошо.
– До свидания, Наташа.
– Спокойной ночи.
Возвращаясь домой, Жигуленко думал: «Для начала хорошо».
Наташа долго не могла уснуть. Пестрой чередой проносились мысли: «Красив… Неглуп… Правда, избалованный маменькин сынок. Чем-то он напоминает мне Виктора, мою первую, неудачную любовь… Он тоже был красивый».
Глава пятая
В одно из воскресений командир дивизии Василий Александрович Русачев сидел в мягком кресле и перечитывал любимую книгу «Конармия». На столе сердито клокотал самовар, выпуская седые завитушки пара.
Увидев, что муж доедает варенье, Марина Саввишна наполнила вазу еще.
– Давай, Васенька, налью стаканчик.
– Нет, хватит.
– Ну тогда поешь варенья. – И она пододвинула вазу. Белый кружевной передник Марины Саввишны резко оттенял ее смугловатую кожу, а блестящие черные глаза и приветливая улыбка располагали к ней, и каждому, кто видел ее в домашнем кругу забот, хотелось сказать ей что-нибудь приятное. Но когда она хмурила брови, две глубокие поперечные морщины, расходясь от переносицы, делали ее лицо решительным и не очень мягким.
Увлеченный книгой Василий Александрович, не отрывая глаз от страницы, клал себе в рот ложечкой варенье – он по-детски страстно любил сладкое. Густая янтарная капелька упала на книгу, раскрытую на коленях. Марина Саввишна аккуратно сняла ее полотенцем и отложила книгу в сторону.
– Отдохни, Васенька… Выходной день…
Русачев недовольно поднялся и потянулся было за книгой, но Марина Саввишна сунула ее в широкий карман передника. Ей уже давно не терпелось поговорить с мужем. В последнее время Василий Александрович был очень занят служебными делами и возвращался домой поздно. Она тоже была загружена общественной работой и редко бывала дома.