Чтение онлайн

– Не знаю, что вы нашли в этом смешного? – нахмурился Канашов. – Ленин в своих трудах писал, что отступление в некоторых случаях является такой же правомерной формой борьбы, как наступление и оборона.

– Ну, ты брось путать грешное с праведным. Ленин говорил не о военном отступлении, а о политическом. Это совсем другое дело. Мое тебе последнее слово: брось мудрить! В нашем деле вся эта философия ни к чему. Ты солдат, и твое дело выполнять, что тебе прикажут… Ладно, хватит, заговорился я с тобой, а меня, наверное, жена там ругает, ужинать ждет.

Русачев задумался, потер рукой лоб и вдруг спросил:

– Канашов, а что это твоя жена поперек течения: плывет и ни с кем считаться не хочет? Из женсовета самовольно ушла. Общественное поручение ей дали – отмахнулась. Пожалуйста, призови ее к порядку. Ведь так; недолго и свихнуться.

На лицо Канашова легла тень.

Комдив вскоре ушел. А Канашов горько задумался: «Что же делать дальше?»

В дверь робко постучали, вошла жена Аржанцева.

– Михаил Алексеевич, простите меня, – проговорила она дрожащим голосом. – Дочь ваша взяла чемодан и ушла из дому…

– Куда? – встревожился Канашов.

– Не знаю… Сначала она долго плакала, а потом вижу: идет через двор с чемоданчиком.

– Спасибо вам, дорогая!

И, выскочив из кабинета, крикнул дежурному:

– Немедленно лошадей!

Канашов, зная своенравный и гордый характер дочери, сразу решил искать ее на вокзале. От военного городка до вокзала было более семи километров. «Успеть бы», – тоскливо думал Канашов, поторапливая ездового и уставясь глазами в одну точку – жирное пятнышко на его спине.

Перед дочерью он действительно виноват. Виноват и перед умершей женой, которой дал слово больше не жениться.

С первых же дней мачеха невзлюбила его дочь. Их частые ссоры заставили Канашова увезти дочь к своей матери. Но вот в канун сорок первого года мать умерла, а с дочерью случилось несчастье: учась в техникуме, она полюбила однокурсника-студента, а он предпочел ей другую. В отчаянии Наташа чуть было не покончила с собой, и пришлось отцу срочно привезти дочку в часть. Перед ее приездом он долго говорил с женой, она согласилась. Наташа не хотела возвращаться к отцу, упорствовала, заявляла, что она не уживется с мачехой. С большим трудом отец убедил ее.

Внешне Валерия Кузьминична благоволила к Наташе, а та глядела на нее недоверчиво и холодно. Но видимое благополучие длилось недолго. Уже через несколько дней, накануне Нового года, вспыхнула первая ссора, из-за пустяка. Валерия Кузьминична увидела у Наташи подарок отца – отрез на платье очень красивой расцветки – и обиделась, почему он подарил не ей, а дочери. Тогда-то и разгорелись страсти.

…Канашов прибыл на вокзал вовремя. Он буквально снял заплаканную Наташу с подножки вагона.

– Нога моя больше не переступит порога, где живет она, – говорила дочь. – Ты подумай, папа, что она мне сказала: будто я шпионю за ней. Бесстыдная! – И она залилась слезами.

Канашов ехал обратно в тяжелом раздумье. Придется хотя бы временно поселиться с Наташей в пустовавшей холостяцкой квартире Чепрака.

На обратном пути Канашов решил заглянуть в штаб полка.

Савельев доложил ему, что роту старшего лейтенанта Вертя пришлось поднять по тревоге и отправить на разгрузку эшелона инженерного имущества, прибывшего для дивизии.

– Почему все из нашего полка? Вот Муцынова никогда не беспокоят, – возмущался Савельев.

Пришел Заморенков с шахматной доской под мышкой, но, увидев чем-то омраченного командира полка, виновато присел на край стула.

– Слыхал я про горе твое, Михаил Алексеевич… Где теперь жить будешь? Может, ко мне? Жена к родным гостить на все лето собралась. Одна комната твоя…

Канашов сидел, подперев голову руками, уставясь в одну точку.

– Спасибо, Яков Федотович, но ведь это не выход из положения.

Зазвонил телефон. Канашов взглянул на часы: было без четверти двенадцать. В трубке послышался хрипловатый, взволнованный голос Русачева. Дважды он посылал к Канашову домой с приказом явиться к нему: произошла большая неприятность.

Заморенков видел, как, разговаривая, Канашов крутил в пальцах потухшую папиросу. «Нервничает. Наверно, ругает его комдив», – догадался он.

– Есть, товарищ полковник. Будет все сделано. – Положив трубку, Канашов глухо сказал: – Ты извини меня, Яков Федотович. Я в первый батальон…

– Что случилось? – всполошился Заморенков.

– Белоненко смалодушничал. Во взводе Миронова несколько дней назад дезертировал боец, а он скрывал. Русачев рвет и мечет. Действительно безобразие. В мирное время – дезертир. Надо ехать разбираться…

Виновник стольких неприятностей в полку Канашова – боец Еж недоуменно и лукаво глядел по сторонам. В кабинете командира собралось все начальство, и Еж растерялся. Тут были Шаронов, Савельев, комбат Белоненко, комроты Аржанцев, командир отделения роты старший лейтенант Верть, сержант Гусев и часовой с винтовкой, который конвоировал Ежа как дезертира.

Канашов отправил часового в караул и, сдвинув сурово брови, сказал:

– Рядовой Еж, мы вынуждены будем отдать вас под суд трибунала за дезертирство. Где вы пропадали целую неделю?

Позади Ежа стоял, то краснея, то бледнея, комбат Белоненко.

«Ни за что теперь не представит Канашов меня к очередному званию. Аржанцев распустил людей, а я отвечай…»

– Охранял сено, товарищ подполковник.

Канашов даже привстал от неожиданности.

– Какое сено? Кто вас туда поставил?

– Самое обыкновенное… – Еж кивнул головой в сторону сержанта Гусева. – Сержант поставил. Два дня я ждал, товарищ подполковник, а потом вижу – никого нет, решил: пойду харчи добывать. Пришел к председателю колхоза, объяснил все как есть. Выдал он мне два котелка картошки, ржаной муки. Бабы соли дали. Вернулся я на пост, устроил там шалаш, ну и охранял, пока вот сержант за мной не приехал…

– А где сержант был? Почему с поста не сменил?

– Телеграмму он получил – мать при смерти (у него родные из ближнего района). Вот он и уехал… Думал, без него сменят, – доложил старший лейтенант Верть.