Чтение онлайн

— Я скажу Лео Либерману. Вот уж его папочка станет завидовать.

— А если что-нибудь не сложится, — спросил Голд, — и я ничего не получу?

— Тогда я им скажу, — ответила Белл, — что ты отказался.

— Что я отказался поступиться принципами?

— Конечно, — сказала Белл.

— И я скажу то же самое, — заявила Дина.

— Да, — признался он. — Речь пойдет о работе в правительственной администрации. — Позднее в тот же вечер в их комнате он сказал Белл: — А мне казалось, ты не хочешь, чтобы я соглашался на работу в Вашингтоне. Ты ведь сказала, что не поедешь туда.

Белл ответила:

— А я и не поеду.

— И не передумаешь?

— Ни в коем случае.

Они спали в разных кроватях, между которыми стоял ночной столик. Он перебрался к ней.

ГОЛД прикончил свой мартини, чувствуя себя, как на иголках — он испытывал нечто похожее на досаду из за того, что женщина, с которой он обедает, всего лишь его сестра.

— Эстер говорит, что ты пишешь книгу о евреях, — сказала Джоанни. Голд ждал, когда ему принесут отварную лососину с салатом из огурцов и зеленым майонезом. Они обедали в «Сент-Реджис», и платить собиралась она. У высокой и загорелой, в яркой одежде Джоанни была гибкая фигура и искусно подкрашенные прядями волосы.

— Эстер?

— Она обязательно звонит раза два в месяц, — сказала Джоанни. — А говорить ей не о чем. Джерри не очень рад этой книге.

— Ты поэтому прилетела в Нью-Йорк?

Она покачала головой.

— Он хочет знать, почему ты не можешь написать о чем-нибудь другом.

— У меня не такой уж большой выбор, Джоанни.

— Тони, — поправила она его.

— А что его беспокоит?

— Мы потратили столько времени в Калифорнии, пытаясь забыть, что мы евреи. Эта была одна из причин, по которой его семья и сменила фамилию.

— На Финк?

— Раньше они были Финкельман. Джерри много жертвует обеим политическим партиям. Он считает, что у него теперь неплохие шансы стать судьей.

— Но ведь Джерри не юрист?

— Там не обязательно быть юристом, чтобы стать судьей, — объяснила Джоанни. — По крайней мере так они ему говорят, когда приходят за деньгами.

— Вы в Южной Калифорнии молитесь всем богам, — пошутил Голд.

— Религия тут не при чем, — возразила она. — Мы взяли себе за правило никогда не молиться. — Она без всякого аппетита клевала свою половинную порцию салата. — Вчера я видела папу.

Голду ужасно не хотелось спрашивать.

— Как он? — нехотя спросил он.

— Потихоньку. — Она грустно улыбнулась. — Он по-прежнему считает, что это из-за него я уехала из дому. Он говорит, что вы хотите заставить его купить кондоминиум во Флориде, чтобы он оставался там круглый год. Я сказала ему, чтобы он делал так, как говорит Сид.

— Мы увидимся с ним завтра, — без энтузиазма сказал Голд. Он отложил вилку и почувствовал, как у него запылали щеки. — Господи ты Боже мой, Джоанни…

— Тони.

— … ты не представляешь, что это такое — иметь его под боком. Он все еще считает, что мы одна семья, а он — ее голова. Он помыкает мной, как мальчишкой. Ни у меня, ни у кого другого нет времени по три-четыре раза в неделю ездить на семейные обеды. Мы не пылаем друг к другу такой уж горячей любовью. У нас теперь свои семьи, и мы хотим встречаться совсем с другими людьми. Забрала бы ты его ненадолго в Калифорнию…

— Джерри его не выносит.

— Он знает об этом, — сказал Голд тем же протестующим тоном. — И дети Гусси тоже его не выносят, поэтому они и в Ричмонд не могут ездить. Так больше не может продолжаться! Сколько еще он будет решать, к кому он едет в гости, кто везет его туда, кто обратно, и кого еще нужно пригласить? Черт побери, я думаю, за последние несколько месяцев мы видели друг друга чаще, чем в те времена, когда ютились в пяти комнатах над портновской мастерской. Каждый год он приезжает все раньше, а уезжает все позже — в этом году он остается на еврейские праздники. Шмини Ацерет. Ты когда-нибудь слышала про такие? И я тоже. Уверен, он сам придумывает эти идиотские еврейские праздники!

Джоанни рассмеялась.

— Разве это не смешно?

— Нет. И тебе бы тоже не было смешно, если бы ты через день лицезрела его и эту сумасшедшую.

— Гусси вовсе не глупа.

— Она просто сумасшедшая.

— А мне она кажется очень милой. И умной.

— Она съезжает с шариков, — мрачно сказал Голд. — И папаша тоже. Каждый раз, когда я их вижу, они съезжают все дальше и дальше.

— Она дала мне хороший совет на свой южный манер, — стала рассказывать Джоанни. — Она посоветовала мне обзавестись собакой. Бездетным супругам, сказала она, не о чем говорить, если у них нет собаки. И еще она мне сказала, чтобы мы не сидели лицом друг к другу, когда едим дома вдвоем, и еще, чтобы избегали шумной пищи за завтраком, особенно хрустящих хлопьев, которые шуршат, лопаются и щелкают во рту, и мяса, которое нужно долго жевать. — Она подражала Гусси просто бесподобно. — Так вот, — продолжала Джоанни, помрачнев, — детей у нас нет и собаки тоже, а поэтому нам не о чем говорить, кроме как о его бизнесе и торговле недвижимостью или страховании и обо всех людях, которых он не любит. Мы сидим за едой друг против друга, и нас тошнит от физиономии, которую мы видим перед собой. А он, когда жует, производит ужасные звуки, и я тоже. Если бы во время наших завтраков или обедов, которые мы съедаем дома в одиночестве, не трещало радио или не гремел телевизор, то, я думаю, мы бы оба в петлю полезли. Обед длится шесть минут, а кажется, что проходит вечность.

Голд чувствовал себя неуютно, его внезапно охватило чувство жалости и неловкости. Ведь она по-прежнему была его младшей сестрой. Наклонившись вперед, он прикоснулся к ее руке указательным пальцем.

— Послушай, Джоанни…

— Тони.

— Тебя зовут Джоанни.

— Когда я стала актрисой, я официально сменила имя.

— Ты когда-нибудь играла на сцене?

— У меня не вышло. Иногда я получала работу в кордебалете, но я не умела танцевать.

— Останься до субботы. Приходи на день рождения к Розе.

Она сразу же отказалась.

— Мне нужно до возвращения домой повидать кой-кого в Палм-Бич. Я не люблю, когда они все вместе. Вчера вечером я обедала с Розой, Максом и Эстер, а попозже встречусь с Идой. Я говорила с Сидом. Без Мьюриел я вполне могу обойтись, но я ей все равно позвонила. Кажется, я уговорила ее поменьше играть в покер. Она теперь лучше относится к Виктору? — Ответ Голда был отрицательным. — Кажется, Роза глохнет.

Голд вздохнул с облегчением, когда его подозрения подтвердились.

— А Макс стал глотать слова. Ты заметила?

— Он много пьет днем. Роза мне сказала.

— Ему вообще нельзя пить, — с удивлением сказал Голд. — Мне она никогда об этом не говорила.

— Ты, наверно, никогда не спрашивал. Она говорит, что это его успокаивает.

— Он всегда так хорошо ко всем нам относился, — припомнил Голд. — Он был нашим первым зятем.

— Как бы ты себя чувствовал, — спросила Джоанни, — если бы тебе пришлось проработать больше сорока лет на почте, а потом трястись от страха из-за того, что тебя завтра могут выкинуть на пенсию?

— Неважнецки, — признал Голд. — И пил бы я гораздо больше, чем теперь.

— Отвратительно. Господи… они все всю жизнь провели на одной работе. Вот почему я поспешила удрать с Кони-Айленда. Мне была невыносима мысль о нищенском существовании. У моей подружки Шарлотты, — той, с которой я убежала, чтобы участвовать в конкурсах красоты, — отец был сапожником. Представь себе, каково это сегодня — иметь отца сапожника или портного.

— Ты когда-нибудь выигрывала на конкурсах?

— Я занимала третьи-четвертые места. Мне не хватало веса.