Чтение онлайн

— Хорошо, — сказала Белл.

— Белл, ты понимаешь? Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Конечно, — сказала Белл.

— У меня по ночам столько раз возникает желание встать и начать печатать, а мне не всегда удобно делать это здесь.

— Хорошо.

Натолкнувшись на такое непротивление, его решимость ослабела. При мысли, что ей может быть это безразлично, он испытал меланхолическое разочарование.

— Так что, — объяснил он со скорбным першением в горле, — мы какое-то время поживем порознь. Отдельно. Как бы сами по себе. — Она ничего не ответила. — Ты понимаешь?

— Понимаю.

— По крайней мере, пока я не поправлю нервишки.

— И сколько, — спросила Белл, — ты будешь поправлять нервишки?

— Этого никто не знает.

— Как ты думаешь, — спросила Белл, — ты сможешь поправить нервишки к юбилею твоего отца в следующую пятницу?

— Да, конечно, — Голд согласился пойти ей навстречу с отважной готовностью, не очень вязавшейся с тем неврастеническим состоянием, которое он только что описывал. — Я по-прежнему буду часто приезжать сюда на обед и за почтой, почистить костюмы и забрать стиранное белье. Мне для Вашингтона понадобятся мои старые темные костюмы и кой-какие из тех старых белых рубашек.

— Иначе он захочет подольше остаться в Нью-Йорке, чтобы помочь тебе поправить нервишки.

— Я буду много времени проводить в Вашингтоне.

— Он и в Вашингтон захочет поехать, чтобы помочь тебе поправить нервишки.

— Я буду на юбилее, — сказал Голд, — и буду приходить куда нужно, пока они не уедут. Белл, ты уверена, что не возражаешь?

— Почему я должна возражать?

— Потому что я почти каждый вечер буду у себя в студии и буду редко ночевать здесь. Иногда я буду отсутствовать целые уик-энды.

— По правде говоря, — сказала Белл, — если бы ты мне не сказал, я, может быть, и не заметила бы.

— Не заметила бы?

— Ведь ты живешь так уже не первый год.

ДОЧЬ Голда, хотя ей и исполнилось всего лишь двенадцать, была не столь легковерна, она чувствовала: что-то происходит.

— Ты переезжаешь, да? — сказала она с проницательностью, редкой для столь юных лет.

— Нет, не переезжаю. — Услышав ее презрительный смешок, он скорчил ей гримасу. — Я просто упаковываю вещи, которые мне понадобятся в студии для работы и которые мне будут нужны в Вашингтоне.

— Не вешай мне эту лапшу, — сказала Дина. — Ты разводишься.

— Маленьким девочкам не следует так разговаривать.

— И тебе наплевать, что будет со мной?

— Да.

— Зачем вы меня тогда родили, если я была вам не нужна?

— Кто же знал, что это будешь ты?

— Это что еще значит?

— Спроси кого-нибудь другого.

— Ну, ты и тип.

— Делай уроки или иди погуляй на улицу.

— У тебя другая женщина, да? Я же вижу. Ты, наверно, думаешь, что хочешь на ней жениться, да?

— В этом нет ни слова правды, — сказал Голд.

— Враки. Я знаю, ты всю мою жизнь трахал других теток. Ты думаешь, я не вижу, что происходит вокруг? Мог бы и сам мне рассказать. Я имею право знать. Я все равно узнаю.

— Не лезь не в свое дело.

— А мне как быть? Приезжать к тебе в гости на уикэнды?

— Даже и звонить не думай.

— Ты блядун. Нужно мне начать ходить к психоаналитику, чтобы тебе навредить. Из школы меня выпрут. Я из тебя всё до последнего цента вытяну.

— Будешь ходить в бесплатную клинику, — сказал Голд, у которого вдруг защемило сердце, потому что Дина обычно выполняла свои угрозы. — На один прием в неделю. В группе.

— Надеюсь, она наградит тебя сифилисом и триппером.

— Подотри задницу, паршивка.

ОТДЕЛАВШИСЬ от Белл и полностью обговорив все дела с дочерью, Голд решил остаться на обед и на ночь. Дома он чувствовал себя уютнее, чем в студии, где по ночам у живших по соседству гаитянских шлюх грохотала адская музыка, свободно проникавшая сквозь стены, словно перегородки были бумажными.

ПЕДАНТИЧНО сверившись с наручными часами, Голд, раздуваясь от растущего чувства сановного величия и преисполненный предвкушением заманчивых перспектив на будущее, брезгливо миновал захудалую приемную редакции и, осторожно ступая на скрипучие половицы между грозившими обвалиться кипами нераспроданных и возвращенных журналов, начал пробираться по коридору в самый дальний угол, к кабинету, который по убогости, неряшливости и затхлости не мог сравниться ни с одним из тех, что он повидал. Худшего он и представить себе не мог. Старая перьевая метелка, словно только что вынутая из помойного ведра или извлеченная из покинутого трущобного жилища, лежала на вершине стопки изрезанных и пожелтевших от времени листов Нью-Йорк Таймс Мэгазин, откуда Либерман постоянно воровал большинство из своих новых редакторских идей.

— Я пользуюсь ею для чистки, — извинился Либерман.

— Для чистки? — повторил Голд ледяным тоном, призванным возвести между ними непреодолимую преграду шириной не менее вытянутой руки. — Как тебе удается найти для чистки что-то грязнее этого? — Он не мог припомнить, когда получал такое огромное удовольствие от разницы в их положении, кроме того давнего счастливого случая, когда Либерману за одну неделю отказали подряд в стипендии Родса [88] , стипендии Фулбрайта [89] , гранте Гуггенхейма [90] и библиотечном абонементе. — Выкини ее отсюда к черту, если хочешь, чтобы я здесь сел и что-то подписал.

Либерман, ревниво реагировавший на восходящую звезду Голда, произвел на свет еще одно из своих воззваний. Голд прочел:

ПРИЗЫВАЮ ПОКОНЧИТЬ С КОММУНИСТИЧЕСКИМ ПРАВЛЕНИЕМ В АЛБАНИИ.

— Как видишь, — сказал Либерман, — я позволяю некоторым из моих коллег, числящих себя интеллигенцией, вместе со мной субсидировать это воззвание. Мы хотим по пятьдесят долларов с каждого подписавшего, чтобы разместить рекламу в самых влиятельных изданиях мира, включая мое. Мы планируем собрать подписи тысячи известных людей, и я решил позволить тебе быть среди них. Я лично гарантирую участие пяти сотен.

— Сколько у тебя есть сейчас?

— Ни одного. — Далее в его воззвании шел такой текст:

МЫ ТРЕБУЕМ

1. ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕМОКРАТИИ В АЛБАНИИ.

2. СВОБОДЫ ПРЕССЫ В АЛБАНИИ.

3. РЕЛИГИОЗНОЙ ТЕРПИМОСТИ ПО ОТНОШЕНИЮ К АЛБАНСКОМУ НАРОДУ.

МЫ НЕ ПОЗВОЛИМ, ЧТОБЫ ОТ НАШИХ ТРЕБОВАНИЙ ОТМАХНУЛИСЬ!!!!!!

Дальше Голд читать не стал.

— Я не подпишу этого.

— А пятьдесят долларов дашь?

— Я и пятидесяти центов не дам. С тех пор как я стал неоконсерватором, прогрессистом-прагматиком, обеспокоенным демократом, выступающим за коалицию демократического большинства, либеральным реакционером и просвещенным республиканцем, я больше не плачу денег из своего кармана для рекламы своих политических принципов. И ты тоже.