Чтение онлайн

— И потом, — в порыве изобретательности сказал Голд, фальшиво улыбнувшись, — сначала мне нужно съездить в Мексику. Да. С секретной культурной миссией.

— В Мексику? — Пелена, казалось, спала с глаз Сида, и он выпрямился, устремив на Голда проницательный, внимательный взгляд. — В Мехико-сити?

— В Акапулько.

— В Акапулько? — Это слово вырвалось у Гарриет ревом первобытной волны. — А что там такое в Акапулько?

— Акапулько, — ответил Голд лекторским баритоном, — быстро становится новым культурным центром всей страны. Моя командировка туда засекречена, и я не могу о ней говорить.

— В таком случае поговорим о чем-нибудь другом, — сказал Сид, словно приходя к нему на помощь, и Голд почувствовал лихорадочное облегчение. — Поговорим о геологии. Так стервятники слепы или нет?

Удар ногой в пах вряд ли мог бы привести Голда в состояние более близкое к истерике. Он почти не сдерживал себя.

— Сид, — с места в карьер напустился он на брата, и ничто на свете не в силах было его остановить, — у нас осталось совсем немного праздников, и целых шесть семей хотят играть на них роль хозяев, так что застолий нам осталось всего ничего. Только Рождество, День благодарения [124] , два вечера еврейской Пасхи, потом Рош Гашана [125] и, может быть, Пурим [126] , а время от времени христианская Пасха и Новый год, изредка дни рождения по воскресеньям или годовщины, и это почти все, если не считать свадеб и похорон, и осталось, слава Богу, совсем немного бар мицва. И ты делаешь это каждый раз, да? Так вот, если ты сделаешь это еще раз, Сид, еще один раз, слышишь, ты, жирный, никчемный, обожравшийся, ленивый, самодовольный сукин сын…

— Виктор! Убей его! Он хочет загубить мой праздник!

— … то эта семья…

— Не трогайте его! — взвизгнула Белл.

— … то эта семья, ты, недоношенный старый хер, может больше никогда не собраться на обед, ты, паршивый, хитрый, гнусный ублюдок!

— Я убью его! — заявил его отец, вспомнив о своих патриархальных привилегиях; слишком быстро вскочив на ноги, он принялся потирать подогнувшуюся коленку. — Вы двое, быстро подведите меня к нему!

— Мьюриел, Мьюриел, — возопил Голд, молельно сцепив руки. — Извини, что порчу твой вечер, но неужели ты не понимаешь, что он делает? Он и тебя никогда не любил. Всю мою жизнь он занимался этим. Он завидует, вот почему. Ида, объясни же ты ей, — жалобно попросил он и тут же, посерев лицом, отказался от этой идеи, вспомнив, что с точки зрения дипломатии выбирает наихудшего из имеющихся адвокатов. — Мьюриел, это не имеет отношения к геологии, и стервятники не слепы! Сейчас он начнет мучить меня какими-нибудь дурацкими силлогизмами, а я ничего не смогу доказать! — Голд всхлипнул и замолчал.

— Ну, пусть это не имеет отношения к геологии, — сказал Сид. — Я только хотел сменить тему, чтобы угодить моему младшему братишке.

— И прекрати ты обращаться со мной как с ребенком, черт побери! — взорвался Голд и со зверским видом приготовился снять скальп с Сида и раз и навсегда доказать его невежество остальным. — Ну, хорошо, умник, давай посмотрим, что знаешь ты. Мартирологи! — услышал Голд свой безумный крик. Он собирался начать совсем по-другому. — Где они? Почему мы никого из них не видели? Почему мы не знаем никого, кто бы их видел? Рыбы. Лосося и тунца варят до того, как закатывают в консервные банки, или после? Ну-ка?

— Сначала варят? — спросил его отец.

— Закатывают сырыми? — ответил Голд, перенимая тактику своего отца.

— Ну, вот ты и расскажи нам. Ведь это тебя мы послали в колледж.

— Это не имеет отношения к науке, — презрительно поведала Голду Гарриет.

— Конечно. — Отец Голда неторопливо распаковал сигару. — Ты его спроси, что такое тепло и холод.

— Что такое тепло? — бросил Голд Сиду.

— Отсутствие холода.

— А холод?

— Отсутствие тепла.

— Это бессмыслица. Что-нибудь одно неверно.

— Что именно?

— А по мне, так это вовсе не бессмыслица, — сказал Ирв. Другие согласно закивали.

— Я люблю рассуждать обо всяких вещах, — сказал отец Голда, величественно чиркнув спичкой.

Голд был неумолим.

— Почему спичка гаснет, когда на нее дунешь?

Сид сказал:

— Ты выдуваешь разогретые газы, которые поддерживают высокую температуру и заставляют спичку гореть.

— Тогда почему полено горит ярче, когда дуешь на угли?

— Потому что тепло в углях, малыш, а не в газах. Ты создаешь горячие газы, когда задуваешь туда кислород.

— Почему вода расширяется, когда замерзает, хотя все остальное сжимается, когда температура падает?

— Она не расширяется, — ухмыльнулся Сид.

— Не расширяется?

— Нет.

— Вот дубина, — презрительно бросил Голд. — Ты ведь видел кубики льда в корытце из холодильника? Воды становится больше.

— Это уже не вода, малыш. Это лед.

— Почему же льда становится больше?

— Не становится. Это корытце сужается. Металл сжимается при понижении температуры. Уж это-то ты должен знать.

— Почему же тогда воды не становится меньше, когда она замерзает? — голос Голда поднялся до крика.

— Потому что это лед.

— Почему же льда не становится меньше?

— Меньше, чем что?

— Чем раньше.

— Раньше он не был льдом, Брюс. Он был водой.

— Ты просто набит всякими глупостями. Почему человеческий желудок не переваривает сам себя?

— Он переваривает, — не сбиваясь с ритма, сказал Сид.

— Переваривает?

— Но как только он начинает переваривать, он перестает быть цельным желудком, и ему приходится остановиться, чтобы потом начать снова.

— Иди, просрись, — сказал Голд. И сразу же пригласил Сида на ланч в понедельник. — За мной должок.

— Давай лучше в среду, парень, — Сид увлекал Голда к бару, вцепившись в его руку хваткой, из которой было не вырваться. — В понедельник я встречаюсь с Джоанни.

— Учти, больше я тебе не позволю унижать меня перед твоим семейством, — нарушила, наконец, свое молчание Белл на обратном пути на Манхэттен.

— Каждый раз, когда я унижаю тебя, — отстраненно сказал Голд, — ты говоришь, что больше не позволишь. Чем я тебя унизил сегодня?

— Своим грязным языком. Ты знаешь, я не выношу этого. И почему ты каждый раз ссоришься с Сидом?

— Этот старый хер всегда первый начинает, ты же сама знаешь. Ты просто злишься из-за того, что я могу переехать в Вашингтон, да?

— С Вашингтоном ты можешь делать, что тебе угодно. Я бы все равно не смогла бросить работу в середине учебного года.

Голд все еще ставил на эту карту.

— Я могу прилетать на уик-энды. Многие сенаторы и конгрессмены так и делают. Тебя это устраивает?

— Если это устраивает тебя, то устраивает и меня, — сказала Белл. — Как и все остальное.

— Нет, не как все остальное, — возразил Голд. — Ты ведь предпочитаешь думать, что я все делаю по-своему, разве нет?

— Ну, значит, не как все остальное, — сдалась Белл, пожав плечами. — Пусть будет по-твоему.

— Ты даже не заметишь, когда я уеду.

— И я даже не замечу, когда ты будешь здесь.

— Ну, если у тебя такое настроение, — сказал Голд, — то я лучше переночую у себя в студии. Придумай что-нибудь для Дины.