Чтение онлайн

Таким образом, вместо роста производительности труда крупного коллективного хозяйства, произошел упадок сельскохозяйственного производства. Объясняется это, помимо всего прочего, отчуждением крестьянина-производителя от средств производства и результатов его труда. Под видом борьбы с частнособственнической психологией крестьянства нарушался принцип материальной заинтересованности крестьянина (колхозника). Труд стал принудительным и поэтому малопроизводительным. Скот в связи с принудительным обобществлением уничтожался в ходе коллективизации, а обобществленный ввиду плохого ухода («не твое, не мое — а все наше») и отсутствия животноводческих помещений и кормов погибал. Уборочная страда затягивалась на месяцы, потери зерна были большими, а часть урожая оказывалась неубранной.

Между тем руководство страны во главе со Сталиным для нужд растущих городов и промышленных центров, для Красной Армии и сырья для промышленности изымало из деревни в два-три раза хлеба больше, чем до коллективизации (вместо 500-600 млн пудов 1200-1400 млн пудов). Фактически почти весь хлеб изымался по хлебопоставкам. Крестьяне, чтобы не умереть с голоду, стали часть его утаивать («воровать»), и тогда появился написанный Сталиным драконовский закон от 7 августа 1932 г., по которому основной мерой наказания являлся расстрел, а при смягчающих обстоятельствах — 10-летний срок лишения свободы (в РСФСР по нему за 10 месяцев 1932-1933 гг. было осуждено более 200 тыс. человек).

Крестьяне вынуждены сеять зерно (рожь, озимую пшеницу) на своих приусадебных участках, но и этот хлеб изымался.

Хлеб вывозился в 1930-1932 гг. за границу, чтобы получить валюту на нужды индустриализации. В 1930 г., например, вывезено 317 млн пудов, в 1931 г. — 293 млн и даже в голодном 1932 г. — 110 млн пудов.

Крестьянство было и основным налогоплательщиком. Обязательные и «добровольные» (займы, паи, акции и т.п.) платежи деревни в 1930 г. составили 55%, в 1931 г.— 68,1% и в 1932 г. — 75% общих платежей, хотя количество крестьянских хозяйств за эти годы уменьшилось на 1,5 млн (6-7 млн человек). Структура платежей в деревне представляется в следующем виде: в 1930 г. обязательные платежи составляли 41,1%, а «добровольные» — 58,9%, в 1931 г. соответственно 43,4% и 56,6%, в 1932 г. — 39,2% и 60,8%[389]. Это значит, что обязательные платежи составляли примерно 40% к общей сумме денежных платежей, а «добровольные» — 60%. Однако взыскание и тех и других платежей происходило в обязательном порядке.

Следовательно, деревня обескровливалась во всех отношениях, и это неизбежно привело к голоду 1932-1933 гг., прежде всего в зерновых районах СССР.

В 1932-1933 гг. погибли миллионы людей от голода и сопутствующих ему болезней. К сожалению, нельзя установить точное число погибших. Однако косвенные данные позволяют предположить, что в 1932-1933 гг. погибло примерно 7 млн человек. Так, если осенью 1932 г. население СССР насчитывало 165,7 млн человек, то к лету 1933 г. — 158 млн человек. Дефицит, таким образом, составил 7,7 млн человек. Основную массу погибших составляло сельское население и часть населения мелких городов, так как население крупных городов и промышленных центров, хотя и в минимальных размерах, в начале 1930-х годов снабжалось по карточкам хлебом и некоторыми другими продуктами.

Основываясь на собственных исследованиях и работах других ученых, можно утверждать, что на Украине погибло в 1932-1933 гг. от 3 до 3,5 млн человек, в Казахстане — от 1,5 до 1,8 млн (вместе с откочевкой за рубеж и в районы Сибири и Урала), на Северном Кавказе — не менее 1 млн человек, в Поволжье (особенно Нижнем) — около 1 млн, в ЦЧО, на Урале и в Западной Сибири — свыше 0,5 млн человек. Из других регионов следует на389 РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 8. Д. 85. Л. 42.

звать Башкирию, отдельные районы Дальнего Востока и Восточной Сибири (спецпоселения и др.).

Это подтверждается и материалами зарубежных исследований, в частности «Итоговым отчетом Международной комиссии по расследованию голода 1932-1933 годов на Украине». Комиссию возглавил профессор юриспруденции Стокгольмского университета Якоб Санберг. В течение 1988-1990 гг. комиссия занималась расследованием фактов, связанных с голодом, его причинами и последствиями, а также рассматривала проблему ответственности власти за голод. В работе комиссии приняли участие специалисты по сталинскому периоду советской истории P. Конквест, Дж.Мэйс, И.Славутич и др. Были заслушаны показания свидетелей, переживших голод на Украине и проживавших во время работы комиссии в Европе, Канаде и США.

В результате этого комиссия пришла к следующим выводам:

«Факт голода на Украине 1932-1933 гг. не подлежит сомнению, равно как и то, что власти как в самой республике, так и в Москве были осведомлены о недостатке продовольствия. Более того, несмотря на критическое положение, советские власти не принимали никаких мер, чтобы оказать помощь Украине, вплоть до лета 1933 г.

Тем не менее, большинство членов комиссии не уверено, что этот голод был намеренно организован с целью уничтожить раз и навсегда украинскую нацию; однако, по мнению комиссии, советские власти использовали ситуацию голода, чтобы увенчать свою политику денационализации»[390].

Международная комиссия по расследованию голода 1932-1933 годов признала, что распространение голода не ограничивалось Украиной, а охватило и другие регионы Советского Союза: Казахстан, Северный Кавказ, Поволжье и некоторые части Западной Сибири. На Украине погибло от голода, по мнению комиссии, не менее 1,5 млн человек и 3 млн за ее пределами (Казахстан, Северный Кавказ ). Всего же в 1932-1933 гг. погибло «минимум 7,5 млн человек»[391].

Главную ответственность за голод на Украине комиссия возлагала на И.В.Сталина. Эту ответственность разделяют и другие члены Политбюро ЦК ВКП(б), в особенности В.Молотов и Л.Каганович. «Преступную пассивность» проявили местные украинские власти: секретарь ЦК КП(б)У С.Косиор, председатель СНК УССР В.Чубарь, председатель ВУЦИК Г.Петровский, председатель ГПУ Украины В.Балицкий. Зная о голоде, «они ничего не предпринимали, боясь санкций Москвы»[392].

Наиболее обстоятельно проанализировал последствия голода австралийский историк Стивен Уиткрофт (Университет Мельбурна) в своих статьях «О зерновых балансах и оценках урожайности в СССР в 1931-1933 гг.» и «О демографических свидетельствах трагедии советской 390 Голод 1932-1933 годов. М., 1995. С. 7.

391 Там же. С. 8.

деревни в 1931-1933 гг.»[393]. В первой статье С.Уиткрофт показал, что официальные показатели урожайности в 1932 г. были завышены. Так, по официальным данным урожай определялся в 699 млн ц, а по оценкам автора — 566 млн ц, т. е. на 133 млн меньше. Зерно на корм скоту в сельском хозяйстве сократилось с 185 млн ц в 1928 г. до 102 млн ц в 1932/33 г., а продовольственное потребление соответственно с 312 млн ц до 184 млн ц. «Такая динамика, — пишет Уиткрофт, — практически неизбежно влекла за собой голод и катастрофические потери в поголовье скота»[394].

Анализируя демографическую ситуацию в деревне в 1931- 1933 гг. в СССР, в частности на Украине, Северном Кавказе, Нижней Волге и в целом по РСФСР, С.Уиткрофт приходит к выводу о том, что в 1932-1933 гг. по Украине «можно было бы говорить о 3-3,5 млн дополнительных смертей, а по СССР в целом, видимо, о 6-7 млн»[395].

Примерно такую же цифру (7,4 млн) избыточной смертности в 1933 г. дают и работавшие в Госкомстате СССР Е.М.Андреев, Л.Е.Дарский и Т.Л.Харькова в работе «История населения СССР, 1920-1959 гг.»[396]. Имеются в литературе и другие сведения о людских потерях во время голода 1932-1933 гг., по нашему мнению, как преуменьшенные (1,5 млн), так и преувеличенные (9,8 млн), что объясняется в первом случае невключением в число 393 Трагедия советской деревни... Т. 3. С. 842-865, 866-887.

394 Там же. С. 854.

395 Там же. С. 885.

396 Андреев Е.М., Дарений Л.Е., Харькова Т.Л. История населения СССР. М., 1990. С. 1141.

погибших от голода умерших от болезней в связи с истощением организма и эпидемических заболеваний (брюшной, сыпной тиф), а во втором случае — в связи с тем, что Р.Конквест и Дж.Мэйс, опираясь на труды С.Максудова, включили в избыточную смертность от голода, также гибель людей в результате коллективизации в тюрьмах и лагерях. Комментируя оценки Конквеста С.Максудов писал: «До некоторой степени автор оказался в плену больших цифр, уже опубликованных им в книге «Большой террор», так что количественные оценки, к сожалению, слабая сторона этой превосходной работы»[397].