Чтение онлайн

Когда, наконец, Мама сложила столик, вечерняя темнота углубилась, и ветер засвистел в высоких деревьях. Дрожа всем телом, тем не менее заставляя себя, с молчаливым упорством она постирала во дворе нашу одежду. Потом вымыла комнату, сварила котел свежей пищи, истолкла ямс для папиного обеда, и, изнемогая от усталости, легла в кровать. Но кредиторы и тут не оставили ее в покое. Они возобновили свои атаки, появившись у наших дверей, громким шепотом разговаривая о деньгах, которые мы им задолжали, увеличивая сумму с каждым новым разговором, стуча к нам в дверь. Когда терпение Мамы лопнуло, она на них закричала. Они громко поклялись ничего больше не давать в кредит и продолжали требовать деньги до самой ночи.

Мы стали беспокоиться за Папу. На улице все темнело и темнело, ночные птички запели свои песни, а его все не было. Когда мы, наконец, устали от ожидания, Мама заснула на кровати, а я расположился на полу, Папа громким шагом вошел в комнату, принеся с собой тени ярости. Его алкогольное дыхание пахло его дурным настроением. Он зажег свечку, увидел Маму спящей и пришел в гнев.

– Я хожу по всему миру, ищу работу, чтобы прокормить нас, а ты спишь? Гнусная женщина, вот ты кто!

Папа весь кипел и выкрикивал оскорбления в течение получаса, никого не слушая и ни на что не глядя. Мама встала с кровати и, отчаянно дрожа, пошла на кухню.

– Маме нехорошо! – сказал я.

– Ничего с ней не случилось, она просто гнусная, вот и все.

– Ей нехорошо, – повторил я.

Но он меня не слушал. Мама пришла с подносом еды. Как она ни пыталась унять дрожь, тарелки подпрыгивали на подносе в ее руках, но Папа в своей ярости на нее и глаз не поднимал. С великим аппетитом он шумно поел. Он не пригласил меня поесть с ним, как делал это обычно, и даже не предложил ни куска рыбы. После того как он доел последний маленький кусочек, он немного успокоился и рассказал нам, как обошел весь город под жгучими лучами солнца, ища работу и не найдя ничего. Во время короткой паузы Мама рассказала ему о кредиторах, и Папа нашел новую отдушину для своей ярости. Он грозился исколошматить их до полусмерти за то, что они приставали к Маме. Он сказал, что разбросает их зубы по всему лесу, что изобьет их так, что в одночасье они превратятся в дряхлых стариков.

– Я скормлю их мозги встречному ветру! – прокричал он.

Маме пришлось затратить немало сил, чтобы убедить его воздержаться от таких агрессивных поступков, но демон ярости вошел в Папу, и он бурлил, как котел, и проклинал все на свете. Он курил сигарету за сигаретой, поскрипывая суставами, прохаживался туда и обратно, наполняя комнату своим неугомонным духом. Он говорил о том, как он всегда помогает людям и как они после этого опускают его в грязь, проклинал всех кредиторов, которые пришли на праздник, обглодали кости кабана, попили пива за наш счет и теперь при первой возможности предъявляют претензии Маме. Он жаловался на то, как люди объедают его и затем всаживают нож в спину. Эти жалобы я слышал всю жизнь. Его сигарета яростно разгоралась, в то время как он придумывал свежие вариации старой истории. Мама внезапно просыпалась и так же внезапно засыпала. Папина огненная тирада была направлена на все на свете. Я заснул рядом с Папой, проклинавшим вероломство мира и исчезнувшим в моем сне.

Когда я проснулся, Мама лежала в поту на кровати и вся сотрясалась от дрожи. Папа купил лекарство от малярии и горькие корни, настоенные на желтом спирту. Мамины зубы стучали, глаза смотрели под странным углом, и Папа с перебинтованной головой сел рядом с ней, обняв ее больной рукой. Он приложил теплые компрессы ей на лицо и на лоб. Я встал и поприветствовал Маму, но она едва могла разговаривать. Она крепко прижала меня к горячему телу, и я сам начал дрожать. Она прижала меня так крепко, что мои зубы тоже застучали, и вскоре я почувствовал, как в меня вошла ее лихорадка. Мои глазницы загорелись. Папа, заметив, что со мной происходит, вытащил меня из опасных маминых объятий и дал мне попить горького донгояро в качестве меры предосторожности. Затем он отправил меня принять ванную. Я почистил зубы, помылся и, когда я вернулся, Папа уже приготовил еду. Мы сели и вместе поели из одного котелка, пока больная Мама тяжело дышала в кровати.

Мы закончили есть, и Папа уже готовился к выходу на улицу, когда внезапно один за другим стали приходить кредиторы, словно сговорившись. Они стучали к нам в дверь, входили, говорили что-то неопределенно приятное обо мне, выражали свои глубокие симпатии Маме вместе с надеждой, что она скоро поправится, осведомлялись о папиных ранениях, и, не дожидаясь ответа, уходили. Через минуту, создавая впечатление, что они забыли что-то, что не является жизненно важным, они входили снова, один за другим, и напоминали Папе о том, как много он им должен, говорили о том, что обычно они не дают денег в долг или в кредит, что это был особенный случай и как тяжело идут дела у них в магазине и все в этом духе. Они заканчивали, снова выражая свои симпатии Маме, и уходили.

Их хитрость и лицемерие привели Папу в настоящий гнев. Он мерил шагами комнату, кипя от ярости, и вдруг, не в силах больше сдерживать себя, выбежал из комнаты. Я пошел за ним. Он шел на задний двор, где мы увидели всех кредиторов, собравшихся в кучку, по-деловому разговаривающих вполголоса, словно они собирались организовывать акционерное общество с ограниченной ответственностью. Папа прошел через них, разогнав их собрание. Они попытались разбежаться по комнатам, но Папа позвал их обратно, каждого по его полному имени, и целых пятнадцать минут обзывал их на чем свет стоит. Они молча сносили оскорбления. Когда он с ними покончил, утолив свой голод по цветистым выражениям, и зашагал к себе домой, стало ясно, что только что мы нажили новых трех врагов в нашем поселении. Как только Папа ушел, кредиторы снова сгруппировались и заговорили еще оживленнее, чем прежде. Они стали похожи на чокнутых конспираторов.

Когда я зашел в комнату, Папа уже оделся в черный французский костюм. Он сделал подношения предкам и помолился за мамино выздоровление. Затем он надел свою единственную пару ботинок, которые наполнили комнату пикантным запахом кожи, старых носок и пота от его ног. Когда он выходил из комнаты, Мама проснулась и закричала. Она не могла остановиться, и Папа обнял ее и дал ей еще донгояро; она изогнулась на кровати и затем, совершенно внезапно, успокоилась. Слезы катились у нее по лицу и собирались в ушах. Папа остался с ней на какое-то время, наблюдая, как она мечется во сне. Когда ее сон стал более-менее спокойным, Папа приказал мне не отходить от нее и заботиться о ней, потому что ему нужно идти добывать деньги, но скоро он вернется. Он вышел с низко опущенной головой, словно первый раз в жизни он признал небесную кару.

Я сел на папино кресло присматривать за Мамой. Я смотрел на ее спящее лицо, пока в моих глазах не началась пульсация. Затем внезапно Мама поднялась – верхняя часть тела окостеневшая, глаза остекленелые – и начала говорить на незнакомом языке. Она встала и пошла по комнате, вытирая вещи, расставляя стулья и стол, вытряхивая одежду, чистя папины ботинки, суетясь среди котелков и корзин, все время разговаривая на этом странном языке.

– Мама! – закричал я.

Она не слышала и не видела меня. Она схватила черные котелки и кастрюли с вдавленным дном и вышла из комнаты. Я пошел за ней, дергая ее за халат, пока у меня в руках не остался хлястик. Она пошла на кухню. Что-то бормоча на своем новоизобретенном языке, с пустыми глазами она разожгла огонь под решеткой и стала готовить воображаемую еду в кастрюле. Все это она делала механически, ее тело двигалось само по себе, без сознания, как во сне. Когда огонь разгорелся, она поставила пустую кастрюлю на решетку, села на скамейку и уставилась в огонь, пока от котелка не запахло едким запахом горелого металла.

– Мама! – закричал я.

Она повернулась ко мне и, смотря сквозь меня, встала, вышла из кухни и рухнула прямо у колодца. Я закричал, к нам сбежались женщины и отвели ее в комнату. Она легла на кровать, тяжело дыша, и женщины стояли вокруг нее, отбрасывая глубокие тени, прижав руки к грудям, с опущенными головами, в полной тишине, как будто они находились около трупа.

Я сел на папин стул и стал присматривать за ней. Женщины ушли и вернулись с различными лекарствами в зеленых баночках и темных бутылках. Они назначили явно исключающие друг друга средства от болезни и дали ей выпить эти странные снадобья, таблетки, масла и вытяжки. Мама заснула, тяжело хрипя, и женщины ушли. Я смотрел за ней, пока у меня не заболел живот и не отяжелели веки. Затем я внезапно проснулся. Мамино дыхание изменилось. Я слушал. Я смотрел. Потом я заметил, что ее дыхание стало почти незаметным. Комната изменилась, голоса запели в моей голове, ящерица заползла на кровать и перебежала через мамину руку, и затем, казалось, все замерло. На какое-то мгновение мое собственное дыхание приостановилось. Я глубоко вдохнул, и паук свалился с потолка. Я еще раз вдохнул и упал со стула. Я встал, снова сел, и вдруг мне стало ясно, что это Мама перестала дышать. Мухи роились над ее лицом. Она не шевелилась. Затем, пока я смотрел и слушал, острая боль пронзила мои уши, цвета и маски запрыгали в моих глазах, и когда я задержал дыхание, то увидел, как голубой туман поднимается от тела Мамы. Я услышал, как заплакал ребенок. Ящерица подползла к моей ноге. Я отчаянно будил Маму, но она не просыпалась. Я звал ее, но она не двигалась. Голубой туман над ней становился все гуще, он был похож на пар из кипящего котла, который собирался вместе и становился все более и более осязаемым, и мне стало очень страшно, когда туман начал быстро менять краски – сначала он стал зеленым, потом желтым, превращаясь в красный, накаляясь до золотого оттенка и опять превращаясь в синий. Когда туман превратился в ярко-красный с серебряным отливом, излучая свечение в темной комнате, я понял, что все это не мои выдумки и не мог больше этого выносить. Мама не дышала и не двигалась, и я побежал прямиком в бар Мадам Кото сказать ей, что Мама умирает.

Бар был закрыт. На заднем дворе Мадам Кото, одетая в голубую набедренную повязку и красную блузку, с грязной лентой на голове, боролась с большим петухом.

– Мадам Кото! – крикнул я.

Она взглянула на меня так, что я онемел, в это время петух выскочил из ее рук. Она преследовала его по зарослям буша, наконец мастерски схватила петуха, грозно на меня посмотрела и сказала:

– Твой отец должен мне деньги.

Затем она вообще позабыла о моем присутствии. Петух бился в ее руках, и она схватила его за густо оперенную шею. Искривив рот, она прижала ногой тело петуха и разрезала ему горло резкими движениями своего длинного ножа. Кровь петуха брызнула из разреза, окрасив воздух, закапав мне лицо, закапав ее красную блузку. Кровь стекала в ямку, которую она выкопала в земле, но петух продолжал бороться, его гребешок поднялся и опустился, рот открылся и закрылся в последних спазмах, и когда он издох, его глаза все еще оставались открытыми. Они уставились на меня. Затем Мадам Кото отмыла свой нож, пот стекал по ее лицу и грудям. Она осмотрела меня своими большими глазами, как будто собиралась проглотить. Я плакал.