Чтение онлайн

– Сибииииил...

Усики безмятежности отступили от ее ушей.

Нет! Ее собственный голос эхом отдавался в ее сознании.

– Сибииииил...!
– зов был ближе, более непосредственным.

Она почувствовала, как кокон вокруг ее тела ослабляет свою хватку, начинает спадать. Нет, пожалуйста... останься...

– Сибииииил!!!

Она вздрогнула от истошного крика, раздавшегося, казалось, прямо над ее плечом. Успокаивающий покров вокруг нее отступил, полностью разорвав контакт с кожей.

Пожалуйста... пожалуйста, не уходи. Вернись...

Сибил открыла глаза. Она увидела, как стена облаков удаляется от нее. Она больше не хотела иметь с ней ничего общего. Она больше не могла ей помочь.

Она сделала шаг вперед, чтобы натолкнуться на нее, но она полностью рассеялась перед ней. Затем, словно произошел взрыв, ослепительный белый свет обжег ей глаза. Она вздрогнула, закрыв лицо руками. Когда она опустила их и огляделась, мирного золотистого поля уже не было.

Она стояла одна на грязном поле. Воздух был густой. Горячий. Он обжигал легкие. Вокруг нее пузырились лужицы коричневой жидкости. Когда пузырьки лопались, до нее долетал запах поноса, проникал в ноздри, пробирался в горло, оставляя тошнотворный привкус, и наконец оседал в легких.

Нет! Черт возьми! НЕТ!!!

Она открыла рот, крича в агонии, но из него вырвался не ее голос... а голос ее матери.

– СИБИИИИИИИЛ.

Сибил проснулась с колотящимся в груди сердцем и блестящей от пота кожей. Она подбросила ноги вверх и перевернулась на спину, усевшись на край дивана.

– Сибиииил! Я... не... чувствую себя... хорошо...

Голова Сибил перекатилась с плеч на грудь, словно ее позвоночник расплавился. Только мышцы шеи напряглись во всех направлениях, когда она пыталась поднять голову. Затем, как будто из ее спины вырвали шнур питания, подбородок Сибил опустился на грудь и остался неподвижным.

– Я... ТАК... ГОЛОДНАААА...

Когда Сибил услышала эти мучительные слова, в ее голове включился резервный генератор. Голова снова поднялась.

Сибил поднялась с дивана, глаза ее были водянистыми и налитыми кровью. Прядь слюны, вырвавшаяся из приоткрытых губ, тянулась к груди. Милое выражение лица молодой женщины стало демоническим.

Мать лежала на боку, спиной к двери. Она застонала, снова зовя дочь.

Позади нее скрипнул пол.

Борясь с желанием перевернуться, мать испуганно вздрогнула, обнаружив рядом с собой Сибил. Она сжимала что-то над головой обеими руками. Мать перевела взгляд с налитых кровью глаз дочери на предмет, который она держала в руках. Не успела она произнести ни слова, как телефонный справочник рухнул ей на лицо. Раздалась ослепительная боль и тошнотворный треск, который эхом отдался где-то в ушах матери. Затем еще один. И еще один. Потом все стало черным.

* * *

Когда мать пришла в себя от раздирающего мозг инферно, она засучила ногами, пытаясь сползти с кровати. Она оказалась в ловушке, как черепаха на спине. Открыв глаза, она увидела Сибил, которая сидела на стуле рядом с кроватью и смотрела на нее сверху вниз.

– Не двигайся, - сказала ей Сибил.

Ее глаза были красными и с темными кругами.

Мать была привязана запястьями к металлической раме кровати. На одной руке был наручник, другая была застегнута на ремень. Оглядевшись, она увидела, что из комнаты убрали все следы еды и бутылки с газировкой. Здесь было так чисто, как она не видела уже очень давно. Она перевела взгляд на дочь, впервые испугавшись за свою малышку.

– Пожалуйста, Сиб, - взмолилась она.

– Заткнись, - холодно отозвалась дочь, наклоняясь ближе.
– Когда придет время, я сниму с тебя наручники, и ты сможешь сидеть. Я не хочу, чтобы у тебя появились пролежни.

– Что ты делаешь, детка?
– нежно спросила мать.

В животе у нее заурчало, и она издала стон. Господи, как же она проголодалась.

Сибил усмехнулась.

– Я делаю то, что нужно было сделать давным-давно. Если ты попытаешься закричать, я заткну тебе рот. А если ты будешь продолжать кричать, я использую вот это, - она взяла в руки электрошокер и нажала на кнопку.

Глаза матери расширились, когда она увидела голубой зигзаг электричества, пляшущий между двумя штырями. То, что она лично купила для защиты своей дочери, теперь использовалось для того, чтобы держать ее в плену.

Мать покачала головой в полной растерянности, не забавляясь иронией.

– Малышка? Что...? Зачем ты это делаешь...?

Сибил отпустила кнопку и опустила устройство. Она сделала долгий, глубокий вдох и подождала, пока не будет готова ответить.

– То, что я делаю, - это помощь тебе. В течение следующих трех дней ты будешь питаться небольшими порциями в течение дня. Маленькими, здоровыми порциями. То, что ты должна была есть много лет назад, чтобы не стать... такой!– последние несколько слов переросли из неодобрения в отвращение.
– Ты научишься самоконтролю. Это будет похоже на отказ от курения... что, кстати...
– Сибил сделала паузу, чтобы взять пачку сигарет с тумбочки. Она сжала их в руке, раздавливая.
– От них ты тоже отказываешься.

Она разжала руку, позволяя смятой пачке сигарет упасть на пол.

Она продолжила рассказывать о плане, как помочь матери сбросить вес.

Сибил кормила ее маленькими порциями, медленно, по одной вилке за раз. Времена, когда она заглатывала пищу, прошли. Она должна была чувствовать вкус еды. Смаковать ее. Если она кричала о помощи, она получала удар током. Если она кричала о еде, она получала удар током. Если она чем-то раздражала Сибил, она получала удар током.

Когда мать спросила, как она будет ходить в туалет, Сибил взяла в руки пластиковую посуду. С нее снимались наручники, хотя второе запястье оставалось пристегнутым к раме кровати (в конце концов, мать была в три раза больше Сибил и могла легко одолеть ее, тем более в голодной ярости), и она могла помочиться в эту посуду. Что касается вопроса дефекации? Ее кормили противодиарейными препаратами, которые должны были закупорить женщину, и ей не нужно было ходить, по крайней мере, пару дней. За последние несколько часов ее кишечник был опорожнен уже ДВА раза. Учитывая огромное количество фекалий, которые Сибил уже успела отмыть с пола, простыней и ночной рубашки (опять же, ДВА раза!), в ней не могло остаться ничего лишнего. Сбалансированная пища, которой ее будут кормить небольшими порциями, должна была пройти через ее организм за некоторое время.

Это был, так сказать, "чистый лист".

В сонном бреду Сибил казалось, что этот план может сработать. Она должна была показать матери, что та может справиться с чувством голода, перебороть его и применить самодисциплину. Это был крайний случай жесткой любви, но иногда приходится прибегать к отчаянным мерам, когда любимые люди ведут себя так саморазрушительно.

Со стороны Сибил это была благородная мера. По крайней мере, так она оправдывала свои действия.

Когда мать начала тихонько всхлипывать, глядя на мучительный план дочери, Сибил пошла в другой конец комнаты и сняла большое зеркало, висевшее на стене. Вернувшись к кровати, она сунула его матери в лицо. Она хотела, чтобы та внимательно посмотрела на рыдающее месиво, которое тряслось на кровати, - на слабую, бесхребетную женщину, которая много лет назад рассталась с жизнью. Сначала мать отказывалась смотреть, пока Сибил не пригрозила ей шоковой терапией. Сибил приказала ей смотреть на свое отражение целых пять минут. После трех мать успокоилась и молча кивнула. Либо она поняла смысл сказанного, либо боялась следующей тактики, которую может предпринять ее дочь, чтобы доказать это. С соплями, слюнями и слезами, текущими по ее пухлому лицу, мама сказала дочери, что понимает, что она делает, что она должна делать. Мать также знала, что три дня могут показаться вечностью, но если она не сделает то, что сказала Сибил, то три дня могут легко превратиться в три недели... или три месяца... или три...

Не оставалось ничего другого, как согласиться с безумной целью дочери.

Сибил заставила свою заключенную мать пить воду из соломинки.

– Я знаю, что сейчас ты в это не веришь, но я люблю тебя, - сказала Сибил перед уходом.

Мать кивнула, не зная, чему верить, кроме того, что она каким-то образом виновата в том, что ее дочь сошла с ума.

* * *

Сидя в одиночестве, привязанная к кровати, мать не могла отделаться от мысли, что вот до чего дошла ее жизнь; что ее собственная дочь должна пойти на такую крайность, чтобы доказать, насколько жалкой стала ее жизнь.