Чтение онлайн

Она идет под колоннадой ему навстречу. Лишь поравнявшись с «камаро», она соображает, что этот человек за рулем и есть Нестор. На ее лице появляется улыбка… едва заметная… скорее нервная, насколько можно судить.

– Привет! – говорит Нестор. – Забирайтесь.

Она глядит на «накладочки», как автомобильные фанаты вроде Нестора называют сделанные на заказ барочного вида спицы из блестящего хрома. Когда колеса вращаются, тысячи бликов от этих зеркальных поверхностей радуют глаз смотрящего… или рождают в его голове мысли о сидящем за рулем пошляке и выпендрежнике. Если говорить о Жислен, то в ее глазах особой радости не мелькает. Она разглядывает сияющие – буквально – накладки, словно говорящие, подобно наколкам на теле, о криминальном прошлом владельца.

Когда она проскальзывает на пассажирское сиденье, ей приходится подогнуть ноги, чтобы распрямиться в кресле, и шортики задираются еще выше, полностью обнажив ляжки.:::::: Нестор, прекрати! Ты ведешь себя как тринадцатилетний подросток, у которого впервые засвербило в одном месте. Это всего лишь женские ноги – правда? – а ты полицейский при исполнении.::::::

Вслух же он спросил:

– Чувствуете себя сегодня получше?

Непринужденный тон, с каким это было сказано, подразумевал: ну конечно, у вас же было время все обдумать.

– Да нет, – ответила она. – Просто я вам благодарна за то, что вы приехали.

Какие открытые, невинные, испуганные глаза!

– Где вы хотите выпить кофе? – спросил ее Нестор. – Где-нибудь поблизости должны быть кофейни.

– Да… – произнесла она как-то неуверенно.

– На ваш выбор. Мне без разницы.

– «Старбакс»? – Это прозвучало как робкая просьба, которую он, скорее всего, отклонит.

– Прекрасно, – сказал Нестор. – Никогда не был в «Старбаксе». Вот он, мой исторический шанс.

«Старбакс» оказывается на нижнем этаже аркады, разрезающей библиотеку на две части. Это единственное коммерческое заведение в храме науки. Легендарный «Старбакс»!

Внутри же… полное разочарование… никаких изысков. Тот же «Рики»: дешевые столы и стулья, рассыпанный по столешнице сахарный песок, бумажные стаканчики и салфетки, обертки, пластиковые палочки для помешивания кофе, высокая стойка для выдачи заказов… все как в «Рики». Лишь два отличия: первое – никаких пастелитос, то есть пирожков с корицей, а стало быть, и неземного аромата… и второе – полно народу, все галдят-трындят, но никто не говорит по-испански.

Нестор и Жислен застряли в большой очереди к стойке, где принимали заказы. Он бросает взгляд на застекленную витрину, рядом с которой оказался… эт-то еще что? На полках, помимо выпечки и печенья, лежит настоящая еда в прозрачной упаковке… сэндвич с курицей и зеленым салатом, лапша с тофу, куриный салат с эстрагоном на крупнозернистой булочке, «сладкое мясо по-мальоркски». Когда они, наконец, добираются до стойки, Нестор широким жестом предлагает заплатить за обе чашки. Он протягивает пятидолларовую купюру… и его нагло обсчитывают! Ему дают сдачу доллар и двадцать центов. Широкий жест обошелся ему в три восемьдесят! Доллар и девяносто центов за чашку кофе! На Кайе Очо кубинский кофе, не в пример лучше, обошелся бы ему в семьдесят пять центов! Никого нельзя так сильно оскорбить ценой за чашку кофе, как полицейского. Он первым усаживается за круглый столик со светлой столешницей и только тут видит… дорожки сахарного песка. Закипая от негодования, встает, идет за бумажной салфеткой и демонстративно вытирает стол. Жислен глядит на него широко распахнутыми невинными глазами, ничего не понимая. Вдруг до Нестора доходит, что он превратился в своего отца. Статуя «Терпение». Нестор пытается взять себя в руки и снова усаживается. Уязвленный до глубины души этой обдираловкой, он смотрит на Жислен так, словно это она устанавливала здесь цены. И тоном человека, которого оторвали от важных дел, только что не рявкает:

– Ну, так в чем дело?

Жислен ошеломлена превращением доброго рыцаря в заурядного холодного копа, не скрывающего своего раздражения. Это тотчас отражается на ее лице. Глаза расширились от страха. Губы задрожали. Нестор чувствует себя виноватым. Статуя «Терпение» улыбается «Печали»… в виде чашки кофе по завышенной цене!

Робко, чтобы не сказать боязливо Жислен бормочет:

– Меня беспокоит мой пятнадцатилетний брат. Он ходит в школу «Ли де Форе».

Нестор тихо присвистнул сквозь зубы.:::::: Dios m'io… белый подросток из приличной семьи ходит в «Форе». Страшно подумать, что пришлось пережить этому парню. Черные банды, гаитянские банды – какие хуже, большой вопрос.::::::

– Вам знакома «Ли де Форе»? – спрашивает.

– Эта школа знакома любому полицейскому в Майами, – отвечает Нестор с подчеркнуто доброжелательной улыбкой.

– Значит, вы знаете про банды?

– Я знаю про банды. – И снова – участливая, доброжелательная улыбка.

– Мой брат… его зовут Филипп… всегда был хорошим мальчиком… тихий, вежливый, старательный… В средних классах занимался спортом.:::::: Эти огромные невинные глаза! Тебе должно быть стыдно. И все из-за одной чашки кофе…:::::: А сейчас можно подумать, что он из черной банды. Нет, я не считаю, что это так, но его внешний вид… мешковатые штаны едва держатся на бедрах… бандана с эмблемой! А еще он ходит враскачку, такая сутенерская развалочка. – Она изображает походку, не вставая со стула. – А его речь! Каждая фраза начинается со слова «чувак». Все оценки исчерпываются одним словом: «круто». «Ладно, чувак, все круто». Отец, если бы такое услышал, наверняка бы рассвирепел. Видите ли, он профессор, преподает в университете французскую литературу. Да, забыла сказать самое главное: мой братец начал разговаривать со своими дружками по-креольски! Они находят, что это «круто» – прямой вызов учителям, которые ничего не понимают! С этого в «Форест» и начались все неприятности! Дома нам отец запрещает говорить по-креольски. Филипп это перенял в школе у своих дружков.

– Постойте, – встревает Нестор. – Ведь креольский – это язык Гаити, так?

Жислен кивает… несколько замедленно.

– Вы хотите сказать, что ваш брат… гаитянец?

Жислен глубоко вздыхает.

– Я так и думала… – Не договорив, она вздыхает еще раз. – Наверно, мне следовало сразу объяснить, в этом-то вся суть. Да, мой брат гаитянец, и мой отец, и моя мать, и я. Мы все с Гаити.

– Вы… гаитянка? – тупо повторяет Нестор.

– У меня очень светлая кожа. Вы это имели в виду?

Да, именно это Нестор имел в виду, но он не знал, как бы потактичней выразиться.

– Среди гаитянцев много светлокожих, – поясняет Жислен. – Ну, то есть… не много… достаточно. Вот почему мы не выделяемся. Мы потомки генерала Лантье, одного из командиров французских вооруженных сил, оккупировавших Гаити в 1802 году. Мой отец проводил специальное исследование. Он велел мне и моему брату не касаться этой темы… что мы гаитянцы. Не потому, что он стыдится, совсем нет. Просто в этой стране, если ты признаешься, что ты гаитянец, люди сразу приклеивают тебе ярлык. «А, так вот ты кто». То есть ты уже не такой и не такой… не способен на то и на это. А если им сказать, что ты француз, они тебе не поверят, потому что в их представлении француз не может родиться и вырасти на Гаити. Но мы, Лантье, – французы.

Нестор склоняется над чашкой. Он не знает, что и думать. Глядя на нее, он себе представлял этакую райскую птицу, и вдруг… гаитянка? Утверждающая, что она француженка?

Жислен впервые улыбается ему.

– Не смотрите на меня так! Теперь вы понимаете, почему наш отец велел нам не касаться этой темы? Стоит только обмолвиться, как тебе скажут: «А, так ты гаитянка… ты из этих… вряд ли мы можем на тебя рассчитывать». Ведь так, признайтесь!

Нестор отвечает ей улыбкой, отчасти потому, что это проще, чем подыскивать подходящие слова… отчасти же это реакция на улыбку, осветившую ее лицо. Она сразу преображается.:::::: Сияющая… по-другому не скажешь… и при этом уязвимая… ей нужен защитник, который ее обнимет… ах какие ножки!:::::: Он тут же окорачивает себя. Вот красота в чистом виде… но этого мало… она еще умна. Он это не формулирует, скорее чувствует. Она много знает, а ее речь… В его кругу никто не скажет «он ходит враскачку определенным образом»… то есть «ходит враскачку» еще, может, и скажут, но не «определенным образом»… Или это «видите ли». Ни один его приятель не скажет «видишь ли». «Вишь ты» – вот как они говорят. А когда в редких случаях ему доводилось слышать «видишь ли», он интуитивно определял «чужака» или «выпендрежника», хотя, если вдуматься, «видишь ли» – грамматически-то правильно.

– Одним словом, я должна была вам об этом сказать, – продолжает Жислен, – потому что это имеет непосредственное отношение к инциденту в «Ли де Форе». В этом классе находился мой брат.

– Он был там? Когда учитель оседлал на полу этого паренька?

– Якобы оседлал. «Этот паренек» Франсуа Дюбуа – здоровенный детина, крутой гаитянец. Главарь банды. Все ребята его боятся… и, к сожалению, в их число входит мой брат. Я уверена, все было наоборот. Учитель, мистер Эстевес, крупный мужчина, но я не сомневаюсь, что это Дюбуа оседлал его… а потом, чтобы замести следы, заставил ребят говорить полиции, что учитель сбил его с ног. Вот и моего бедного брата использовали. Филипп отчаянно хочет понравиться крутым парням. Дюбуа отобрал его и еще четверых, чтобы они подтвердили его показания. Остальные утверждают, что ничего не видели. Тем самым они самоустранились. Так им не нужно лгать полиции, и они выходят из-под юрисдикции Дюбуа и его банды.:::::: Выходят из-под юрисдикции.:::::: Учитель, бьющий ученика… серьезное обвинение. Никто из всего класса не сказал, что Дюбуа ударил учителя. Таким образом, у Дюбуа оказалось четверо или пятеро свидетелей, а у мистера Эстевеса – ни одного. И полицейские вывели его из здания школы в наручниках.