Чтение онлайн

От одной мысли о Сергее сердце ее начинало колотиться как сумасшедшее. Она правда чувствовала учащенные удары в грудной клетке из-за страха пасть в его глазах. Что надеть? В ее гардеробе не было даже отдаленно подходящего, что могло бы произвести впечатление на посетителей этого ресторана… не говоря уже о нем. Остается только стиль `a la cubana… открытое декольте… сияющие глаза, завороженные черной гладью бассейна… и рассыпавшиеся по плечам длинные волосы, обработанные шампунем «Фруктис», кондиционером и феном. Главное, чтобы платье, любое платье, плотно облегало грудь, и бедра, и попу… но прежде всего ляжки… восемнадцать дюймов выше колен, как минимум… и туфли на высоченных шпильках. Секси… вот что от тебя требуется. Покажи тело во всей красе! Нет утонченности – возьми сексуальностью.

А вдруг она покажется дешевкой, вульгарной девкой? У нее упало сердце. Кто она такая? В каком качестве она появится в избранном обществе? Как сотрудница доктора Льюиса, который великодушно пригласил ее на светский раут? Или дать понять Сергею и всей компании, что Норман Льюис от нее, медсестры, без ума?

И снова сердце проваливается. А вдруг это все – ее фантазии? Он ни единым словом не выказал своего интереса. Просто как-то так на нее посмотрел, да еще незаметно запустил пальцы в ее ладонь. Может, он так ведет себя со всеми женщинами?.. записной донжуан. И все же… в этом тайном пожатии был какой-то знак… и его особый взгляд… брошенный в ее сторону трижды… Ах, как тогда заколотилось ее сердце, как громко застучало!.. Уж не услышал ли Норман? Хватит, это уже паранойя. Не подавай виду, будто ты только и думаешь, что о предстоящем вечере. Всякий раз, когда Норман заводит разговор на эту тему, она делает все, чтобы казаться безразличной.

На столе у нее лежит раскрытый журнал из приемной, но она в него даже не заглянула, все ее мысли блуждают в пятничной сказочной стране, где существует только два человека: Сергей Королев и Магдалена Отеро, поэтому она не замечает, как Норман выходит из своего ашрама и останавливается от нее в двух шагах.

– Должно быть, очень увлекательно, – замечает он, показав на журнал.

Магдалена вскидывается и краснеет, будто ее поймали на месте преступления.

– Да нет, я просто задумалась… о своем, – пробормотала она. Чтобы закрыть тему, она поспешно раскрывает ежедневник. – Через пятнадцать минут, в одиннадцать, у тебя новый пациент – Стэнли Рот. Хотя я сама записала его на прием, но чем он занимается, не имею ни малейшего представления.

– Он трейдер в недавно появившемся хедж-фонде «Пылесос». – Норман улыбается названию. – Я говорил с ним по телефону.

– «Пылесос»? – переспросила Магдалена. – Типа, которым мы…

– Вот-вот, – хихикает Норман. – Молодые ребята. Если я сейчас скажу, с какой проблемой мистер Рот к нам пожаловал, тебя это сильно повеселит… – Он вдруг перескакивает на другое: – Что за журнал?

– Он называется… – Она смотрит на обложку. – Ля Ом?.. Лоум?

Норман берет журнал в руки, чтобы рассмотреть получше.

– Произносится «лём». – Он тычет пальцем в заголовок – L’Homme. По-французски значит «мужчина». Погляди на них… – Раскрывает журнал на какой-то странице. – Все мужские модели в наши дни похожи на этих двоих. Такие же худые. Как будто у них серьезная белковая недостаточность. Впалые щеки и недельная щетина и мутный взгляд побитой собаки, словно они только что вышли из тюрьмы после серьезного срока, во время которого заработали СПИД, так как их многократно насиловали другие заключенные. Наверное, я чего-то не понимаю. Неужели молодые люди захотят купить вещи, рекламируемые этими красавцами? Или в наши дни гей со СПИДом – это приколллльненько, хок-хок? Они напоминают изможденных юношей, которых рисовал Эгон Шиле. Вид у них такой болезненный, что кажется, сейчас они потеряют сознание и околеют у нас на глазах.

– Как ты сказал? – переспрашивает Магдалена. – Шила?

– Ш-и-л-е. Эгон Шиле. Австрийский немец.

– Знаменитый? – мрачно уточняет Магдалена. Эти americanos делают из искусства какую-то священную корову.

– Само собой, – подтверждает Норман. – Знаменитый… для тех, кто, как я, интересуется австрийским искусством начала двадцатого века. Я считаю… – Внезапно он обрывает себя на полуслове и отводит взгляд. Лицо резко осунулось, а в глазах появилась тоска, какой Магдалена никогда прежде не замечала. – Мой «интерес» к австрийскому искусству начала двадцатого века ограничивается альбомами за семьдесят пять долларов, вот и весь мой «интерес». Я для себя открыл Шиле, и Густава Климта, и Рихарда Герстля, и Оскара Кокошку, и всю эту компанию лет двадцать назад. У меня был шанс приобрести на аукционе потрясающего Шиле за двадцать пять тысяч. Но я, студент медицинского колледжа, даже близко не мог себе позволить купить «произведение искусства» за такие деньги. Я тогда едва сводил концы с концами. Как и следующие восемь лет, уже будучи интерном и врачом-ординатором. И вот наконец я открываю собственную практику и начинаю зарабатывать… Ну а что мои австрийцы?.. А они уже на околоземной орбите! Та самая картина пару лет назад ушла за двадцать пять миллионов. Пока я занимался своими делами, цена выросла в тысячу раз.

Он замолкает и окидывает Магдалену отстраненным, оценивающим взглядом, словно решая про себя «даже не знаю, стоит ли обсуждать с тобой такие вещи». И, видимо, решил «ну да ладно», потому что продолжает:

– Раньше считалось, что врачи – люди состоятельные. Если ты жил по соседству с врачом, то понимал, что это лучший квартал в городе. Теперь не так. Если ты живешь на гонорар, с этого не разбогатеешь. Врачи, адвокаты, мы получаем гонорар за конкретную работу, столько-то за час. Как скрипач-репетитор или плотник. Ты едешь отдохнуть, или поохотиться, или просто спишь – всё, никакого гонорара. А теперь сравни с человеком вроде Мориса. Неважно, что он делает, спит, о чем-то мечтает, играет в теннис, совершает круиз или, к примеру, приступает к привычному занятию, то есть пытается двумя пальцами обхватить свой восставший член, чтобы при этом не задеть герпетические язвы. Даже когда он занимается тем, что ему в принципе противопоказано, на него денно и нощно трудится компания «Америкэн шоу-ап». Делает выгородки для выставок, строит сцены и вращающиеся платформы, устанавливает павильоны для чего угодно – от автосалонов до медицинских конференций. Можешь мне поверить: если тебе принадлежит восемьдесят процентов этого бизнеса в Америке, как Морису, ты быстро станешь миллиардером. То есть нужен продукт. Вот почему я выступаю в разных телевизионных программах. Речь даже не о паблисити. Согласись, я неплохо смотрюсь на телеэкране. Я мог бы запросто вести национальное ток-шоу не хуже доктора Фила. Он срубает такие бабки! Ему есть что продать. Чем больше телекомпаний покупает его шоу, тем больше он наваривает. Это уже тебе не гонорары. Это франшиза. Он может дрыхнуть или отправиться отдыхать в Стамбул, а франшиза продолжает делать бизнес. Может, мне стоит запустить какой-нибудь побочный продукт?.. Скажем, книги… печатные издания.

Магдалена оторопела, на мгновение она теряет дар речи.

– Норман, что ты такое говоришь! У тебя… призвание… это гораздо больше, чем… чем то, что есть у них… у всех этих докторов Филов, выступающих в роли телевизионных персонажей. Врачи… медсестры… я помню день, когда я подняла вверх правую руку и произнесла клятву… посвятить свою жизнь больным. Я этого не забуду из-за чувства гордости, которое испытала. А эти теледоктора… они забыли про клятву Гиппократа. Они озабочены только тем, как делать деньги и прославиться. Думая о «докторе Филе», я спрашиваю себя: а что он говорит своим детям?.. Если они у него есть.

Норман как будто смягчается. Может, даже усовестился, что было ему несвойственно. Мягко говоря, несвойственно. Непривычным для себя тихим голосом Норман произносит:

– Я уверен, он им говорит, что так он может помогать еще большему числу людей в стране, во всем мире… или даже не помогать, а «исцелять». Если бы в шесть-семь лет мои родители внушали мне нечто подобное, я бы им поверил… В любом случае, Магдалена, ты права. – Не часто от него можно было такое услышать. Или и правда усовестился? – Когда ты время от времени выступаешь по телевизору, как это делаю я, твои коллеги-врачи тебе это не прощают. Раньше я думал – чистой воды зависть, а теперь засомневался. В какой-то степени тут затронута честь… но все равно они завистливые говнюки.

– Что значит «в какой-то степени»? – возмутилась Магдалена. – Это прежде всего вопрос чести. Ты и я, мы же не занимаемся этим из-за денег. К нам приходит тот же Морис с хронической зависимостью, которая пожирает его как человека. Ну и что с того, что он миллиардер, разве это делает его более защищенным? Да он развалина! Во время «Майами-Базель» он раз сто постарался незаметно почесать себя. Он достоин жалости… и полностью зависит от тебя. Так что стоит больше – все его деньги или твоя способность излечивать людей? Вот где он, – она опускает одну ладонь почти до пола, а вторую задирает на метр выше, – и вот где ты. Сколько ты зарабатываешь, не имеет значения. Ты – доктор Норман Льюис. У тебя есть дар. Неужели ты не понимаешь?

Норман слабо кивает и молча утыкается вглядом в пол. Что это, реакция скромника на высокое место в иерархии, которое она ему отвела? Но ничего такого прежде за ним не наблюдалось. Что он там разглядывает под ногами? Видимо, большой ковер. Добротный, практичный, с зеленым фоном и белой клетчатой оторочкой. Есть на что поглядеть… не больше пяти секунд.

– О чем ты задумался, Норман?

– Так… ни о чем. – Он по-прежнему не смотрит на нее, и голос непривычно глух.

У нее мелькает гадкая мысль. Такая гадкая, что впору выкинуть ее из головы. Морис приходил к Норману на консультацию три раза в неделю, что стоило ему почти три тысячи долларов. Лучше ему за это время не стало, насколько она могла судить, пожалуй, даже хуже. На его пах, весь в волдырях и язвах, страшно смотреть. Стоп! Зачем ты анализируешь Нормана, известного всей стране психоаналитика? Пытаешься его разгадать… уж не намеренно ли он затягивает лечение Мориса до бесконечности? Какая подлая мысль! Не давай волю фантазии. Остановись. А то еще задашься вопросом, кому выгоднее этот союз между доктором и пациентом. А что? Каким образом Норман заполучил место для своей гоночной яхты у причала «для своих» на Фишер-Айленде? Благодаря Морису. А как он оказался в числе первых в толпе желающих попасть на «Майами-Базель»? Благодаря Морису. А как он заполучил приглашение на ужин в ресторан Chez Toi от столь заметной фигуры в мире искусства города Майами? Потому что Сергей Королев увидел Нормана в компании с Морисом и его свитой на выставке-распродаже. Надо быть слепой, чтобы не видеть, с каким бесстыдством Норман пытается пролезть в высший свет.