Чтение онлайн

Хрущев.Я очень люблю колбасу "Дружба" и всегда, когда приезжаю в деревню, прошу: "Отрежь мне "Дружбы", сестра".

Я.Эту колбасу называли "ни себе, ни людям". Ее делали из конины и начиняли свиным салом. Русские не ели из-за конины, а татары и правоверные евреи — из-за сала. Впрочем, колбасы "Дружба" тоже не было. Хотя на нее забили всех лошадей России. Ее так и называли — конский геноцид.

Павел Челищев.Дорогая Варюша! У нас в Париже какое-то предновогоднее безумие. Все покупают никому не нужную сентиментальную чушь. Вообще здесь устремления людей не выше порядка насекомых. Твой брат кажется им безумцем. Я дружу только с Гертрудой Стайн. Она многое понимает. Ты пишешь, не собираюсь ли я в Москву? Очень хотелось бы, но, говорят, у вас очень плохо с городским транспортом, а я не могу представить себя в трамвайной толкотне. Я делал оформление к "Орфею" Стравинского. Там у ангелов крылья растут из груди. Меня спрашивают: "Где вы видели таких ангелов?" А я спрашиваю: "А вы что, часто видите ангелов?"

Леонид Топчий.Ты знаешь, я живу во дворе университета. Там, где обсерватория с телескопом. Вечером поругаюсь с женой, она вдова астронома Дубяго, поднимусь наверх, посмотрю в телескоп на Сириус и думаю: на черта мне все это нужно?

Я.В одной из книг Каббалы написано: все думают, что движется время. На самом деле время всегда неподвижно и неизменно. Это мы преломляемся в его гранях и движемся сквозь него.

Заболотская.Перед революцией на медицинском факультете надо было сдавать Закон Божий. Можно было на первом курсе, а можно на втором. А мне мой друг говорит, не сдавай, через год революция будет. Казань брали то белые, то красные. Приходили белые и всю ночь расстреливали под стенами Кремля. Притом приходили красные и опять всю ночь расстреливали. И там, и там по доносам.

Капитан Кацюба.Ни разу не видел, чтобы кто-то сам побежал в атаку. Даю команду: "За родину вперед!" Все лежат. Ору: "Мать-перемать, в атаку!" Лежат. Тут пришла команда отступать. Я только рот открыл, гляжу, а уж всех как ветром сдуло.

Заболотская.Наш медицинский эшелон застрял где-то под Курском. Командир в отчаянии. Если поезд не придет к сроку, обвинят в дезертирстве. Я говорю нашему начальнику госпиталя: "А вы дайте начальнику станции спирта". Тот ошалел: "Да ты что, Николавна, ты понимаешь, куда мы едем? На фронт!" — "Понимаю, а вы все-таки дайте". Послушал он меня, и так, "на спирту", мы раньше времени до места добрались.

Пушкинист.Ненавижу Твардовского за его бравурного Теркина. Сразу видно, что человек и дня не провел на настоящей войне. На войне никто передовой в глаза не видел. Туда только ссылали за большую провинность, а обратно редко кто возвращался, разве что в медсанбат с оторванными ногами. И чем ближе к передовой, тем шелковей все эти политруки, а чем дальше, тем они крикливее. На передовой можно ведь и пулю в спину схлопотать. Там ни о каком Сталине никто и не заикался. Мат стоял до небес, а все другие слова просто забывались, словно их и не было. Многие так и не вспомнили про советскую власть. Фронтовики — крутые ребята. С ними ничего нельзя было сделать. Потому Сталин и затеял новую чистку в 49-ом. Мол, "старые заслуги не в счет". Под шум борьбы с космополитами попытались расправиться с фронтовиками. А потом на нас махнули рукой. Кто на войне в окопе сидел, из того советского человека уже не вылепишь. Это сейчас у многих крыша поехала, и они забыли, с кем и как воевали. Но это уже маразм.

Вовка.

Проклятый осколок железа

давил на пузырь мочевой.

Полез под кровать за протезом,

а там писаришка штабной.

Я.Почему мы все время выдумываем подвиги? "Врагу не сдается наш гордый "Варяг", пощады никто не желает". Но экипаж "Варяга" благополучно сдался в плен. Утонул корабль, а экипаж пожелал пощады, и правильно сделал. Дмитрия Донского называют героем, даже нарекли святым. А он одел в свои доспехи моего предка Михаила Бренка, а сам прятался под одеждой простого воина. Бренко погиб. Донской выжил. Разве это благородно. А когда через год пришел Тохтамыш и выжег Москву, Донской убежал в костромские леса якобы для сбора ополчения. Москву он оставил на разграбление. И так всюду, где ни копни. То знамя на Рейхстаг водружают задним числом для съемок. То Королев командует "пуск!" через месяц после полета опять же для съемок. То Эйзенштейн разыгрывает штурм Зимнего, хотя ничего подобного не было. Вот сейчас уже поговаривают, что при Брежневе полки ломились от продуктов и было-де полное изобилие. Может, мы — нация сумасшедших и не можем адекватно воспринимать действительность. Подумать только, большинство людей за цензуру. То есть за официальное вранье, в котором они жили всю свою жизнь. И вот я решил рассказать вам все, что я знаю. Потому что все, что я знаю, не совпадает с тем, что я слышу. В конце концов, может, и прав Пушкинист: "Надо просто говорить правду". Вот я и говорю. А вы слушаете. Может, это и называется "часом истины", когда один говорит правду, а другие верят.

Вовка.

Раньше мужик придет домой с покосу,

поставит в угол косу,

хватит жбан квасу

и ебет до часу.

А теперь придет с заводу, с угару,

хватит "Солнцедару",

положит руку на пизду

и храпит на всю избу.

Радио.Передаем стихотворение лауреата журнала "Молодая гвардия" Анатолия Парпары "Пушкин и Пущин".

И Пущин Пушкина, босого,

в охапку, в горницу, скорей,

целует истово, сурово,

не говоря ему ни слова

и без вниманья на людей.

"Мой славный Пущин!" —

"Пушкин милый!"

Они отпрянут вдруг на миг,

и вновь с неодолимой силой

соединяет дружба их

в объятьях сладостных своих.

И как напрасны уговоры,

как неуместен знати страх,

когда на пушкинских устах

возникло сладостное: "Ах!"

Телевизор (Несут гроб с телом Брежнева. Обозреватель Каверзнев комментирует).За время правления Леонида Ильича Брежнева наша страна достигла неслыханного могущества...

Парщиков.Выключите телевизор. Зачем мы это смотрим?

Я.Смотрите, смотрите, когда еще такое увидите... Я ошибся. Такое стали показывать каждый год. Иногда даже по два раза. Андропов, Черненко... чуть не сказал — Горбачев. Похороны походили друг на друга, как две капли воды. Когда гроб Брежнева ухнули в могилу, на телеэкран с диким карканьем вылетела ворона. Все поняли, что это его душа. У Андропова души вообще не было. Потому ничего не каркало. От него осталась водка за 4 р.12 к. Ее называли по пяти начальным буквам: Вот Он Добрый Какой Андропов. На улицах, в банях и магазинах менты ловили людей: "Почему вы не на работе?" Нам объяснили, что это мера строгая, но необходимая. Какого-то замминистра выловили из Сандуновских бань. Ко всеобщему удовольствию всей страны расстреляли директора Елисеевского магазина.

Горбачев пришел к власти и призвал нас всех "прибавить в работе". Это называлось ускорение. Капитан теплохода "Нахимов" получил телеграмму — "ускорить рейс" — и ускорил. Советский "титаник" затонул прямо у берегов, можно сказать, на глазах. За год до этого в Ялте будущий дипломат Миша Путято позвал меня на пристань — посмотреть на трофейный теплоход "Герман Геринг", названный нами "Нахимов". Мы подошли к причалу. Путято, помешанный на кораблях, знал о них все. Он показал на ржавчину, проступающую сквозь свежую краску, и сказал, что в случае столкновения "Нахимов" утонет за 15 минут. Я не подозревал, что через год все так и случится. Только не за 15, а за 10 минут. Директор Чернобыльской АЭС получил приказ ускорить эксперимент. А за год по телевидению показывали художественный фильм про эксперименты на АЭС. Прогрессивный инженер боролся с консервативным директором за право ускорить эксперимент. Парторг поддержал инженера. В кино ускорение прошло успешно. А в жизни все взорвалось. После Чернобыля про ускорение забыли. Заговорили о перестройке. Сахаров по-прежнему томился в горьковской ссылке. Люди острили: после ссылки туда Сахарова Горький подсластили и теперь переименуют в Сладкий. Потом Сахарова освободили. А еще позднее Горький действительно переименовали в Нижний. Для меня же события выстроились в такую цепочку: утонул "Нахимов", взорвался Чернобыль, в дни Чернобыля меня отстраняли от преподавания в Литинституте. Спустя два года Сахаров вернулся из ссылки, и меня все спрашивали: "Ну, ты уже вернулся в Литинститут?" Нет, не вернулся. Как выяснилось позднее, на меня по-прежнему велось дело, где я проходил под кличкой "Лесник", — дело "с окраской антисоветская пропаганда и высказываниями ревизионистского характера". Статья 74 прим. От четырех до семи. К счастью, не успели. Рухнула советская власть. Однажды на открытии выставки я столкнулся с очередным, прогрессивным ректором, будущим министром культуры.

Прогрессивный ректор.Ну что, вы по-прежнему будете говорить, что вас отстранили и не возвращают?

Я.Говорить не буду, но так оно и есть.

Прогрессивный ректор.Вот я в присутствии всех обещаю — вы вернетесь на кафедру.

Я (набрав через три дня телефон ректората).Это Константин Александрович. Я по поводу нашего разговора.