Чтение онлайн

Юный Терра с жаром произнес:

– Не может быть, чтобы сейчас, в тысяча восемьсот девяносто первом году, разум долго оставался неотомщенным. Кто, собственно, верит этому маньяку? Все только делают вид, будто верят - из страха, из хитрости, из снобизма.

– Верят тому, в чьих руках власть!
– сказал Мангольф убежденно.

– Тогда не должно быть власти!

– Но она есть. И всякому хочется урвать от нее свою долю.

Согласный ход мыслей оборвался; в двадцатилетнем задоре, юноши испытующе смотрели друг на друга - один властно, другой упрямо.

– Ты замышляешь измену, - утверждал Терра.
– И ты будешь разыгрывать религиозную комедию - по примеру твоего кайзера.

– Допустим. А ты молишься разуму. Но неразумное начало гораздо глубже засело в нас, и в мире его влияние гораздо сильнее, - взволнованно доказывал Мангольф.

– Лицемерные уловки!
– твердо и холодно отрезал Терра.

– Тупица! Можно подделывать векселя и все же искренне веровать. Ссылаюсь в том на кайзера, господина Кватте и себя самого.

– Чистенько же должно быть на душе у такого субъекта!

– Я презираю твою чистоплотность. Знание добывается в безднах, а там не очень чисто. Что ты знаешь о страдании?
– Мангольф говорил все так же истерически взволнованно.

Терра поймал его блудливый взгляд, взгляд постыдно-тщеславных признаний.

Он не хотел слушать дальше; он встал и за недостатком места повернулся вокруг собственной оси.

– Твои страдания! Надо же когда-нибудь договориться до конца! Значит, жизнь не стоит того, чтобы подходить к ней честно?

– Кто ее постиг, тому остается презирать ее, - сказал двадцатилетний Мангольф.

– И слушать коварный зов небытия. Я его не слышу, - сказал Терра. Презирай меня сколько хочешь! Твое страдание так понятно! Оно происходит оттого, что ты наперекор собственному разуму отчаянный карьерист.

– Обольщать мир как простую шлюху - в этом глубочайшее сладострастие презрения к себе.

– Как? И к себе тоже? Ты слишком много презираешь, это к добру не приведет. Я предпочитаю ненавидеть.
– Терра крепко уперся ногами в пол. Мне ненавистны успехи, ради которых тебе приходится обманывать свою совесть. Ложь ослабляет. Ты потеряешь власть над своим изнасилованным разумом, запутаешься и плохо кончишь.

– А ты со своим незапятнанным разумом сразу же берись за револьвер, тебе рано или поздно его не миновать.

Теперь встал и Мангольф. Они меряли друг друга пламенным взглядом, каждый из них провидел правду своей жизни и готов был любой ценой отстоять эту правду.

Потом один отступил насколько мог, а другой провел рукой по лбу. Они уже не смотрели друг на друга, каждый чувствовал: "Я желал ему смерти". Терра встряхнулся первый, он мрачно захохотал:

– Будь мы более примитивными натурами, бог весть чем бы это сейчас кончилось.

Мангольф сказал с затаенной улыбкой:

– Тогда спор был бы не об идеях, а о деньгах.

– Как у наших прадедов.

– Значит, и ты слыхал об этом, - сказал Мангольф сдержанно. Он сел за рояль. Терра все еще стоял неподвижно, потрясенный.

Когда он вернулся на прежнее место, перед ним неожиданно всплыл образ женщины с той стороны - женщины, с которой он этой же ночью собирался начать жизнь. Сердце у него забилось сильнее, он услышал как бы страстный ритм самой жизни и понял, что друг играет "Тристана"{35}.

– Мне пора, - сказал Терра уже на пороге.

Мангольф, против ожидания, прервал игру и обернулся. Юношеское лицо его было затуманено гнетущей скорбью.

– Клаус! Ты идешь к своей возлюбленной?

– Последуй моему примеру, Вольф, - и будь счастлив!

Взгляд Мангольфа дрогнул; ему было не по себе от чувства внутреннего торжества.

– Значит, ты собираешься бежать, Клаус? Ты, чего доброго, собираешься жениться на ней?

– Удивляйся сколько хочешь!

– Итак, вот тот случай, когда и ты приносишь в жертву разум, Клаус.

– С восторгом!

– Ради женщины? Ради лживого существа, расслабляющего нас?
– спросил Мангольф со сладострастным торжеством. Никогда еще не любил он так сестру друга, как в этот миг. Очевидно, между их взаимной ненавистью и его любовью к сестре друга была роковая зависимость. Нехорошее чувство - сколько болезненного удовлетворения давало оно Мангольфу!

Терра стиснул пальцы и сказал вполголоса, твердо, на одной ноте:

– Я хочу для нее жить и умереть, трудиться и, если нужно, воровать. Для нее я мог бы стать карьеристом и шулером, но тогда она разлюбила бы меня. А ее любовь всегда будет для меня единственным знаком, что я не потерпел крушения, что я победил.

Мангольф слушал этот бред, эти прорицания. Сам он сегодня говорил те же слова для успокоения женщины. Другу же они нужны были для самоуспокоения. Мангольф сказал серьезно:

– Я мог бы презирать тебя. Но я предпочитаю преклоняться перед тобой.

– Ибо ты мне друг, - ответил Терра и, прежде чем уйти, крепко пожал руку Мангольфа.

Он пошел домой; все, по-видимому, уже спали; забрав самое необходимое, спустился в сад. Он не оглянулся: родительский дом должен быть вычеркнут из памяти. Через калитку он выскользнул на поляну, оттуда на берег реки, сел в лодку и начал грести. Он рассчитывал проплыть часа два в беззвездной темноте, с непокрытой головой, обвеваемой ветром с моря. Вместо этого он едва не въехал около устья реки в целый караван барж. Голос, окликнувший его, был как будто знаком. Потом засветился фонарь.

– Шлютер?

– Молодой хозяин! Может быть, мне повернуть назад?

– Куда это вы едете?

– А вы?
– недоверчиво спросил Шлютер.

– Я сейчас взберусь к вам.
– Очутившись наверху: - Отец отсылает вас? Из-за консула Эрмелина? Выкладывайте все!
– Он оглядел баржи: - Зерно?

– Из-за зерна я и еду, - подтвердил Шлютер.
– А также из-за господина консула, чтобы он был избран в рейхстаг. Кстати, мы хотим поскорее сбыть с рук зерно, цена на него слишком дешевая.

– Вы хотите сказать - дорогая?

– Вы, сударь, еще мало сведущи в делах. Это зерно ввезено до новых, повышенных пошлин, оно много дешевле местного и сбивает цену. Его надо убрать из страны, вот я и вывожу его.

Юноша долго молчал в темноте. Наконец, разобравшись во всем:

– И вы, вы, будучи социал-демократом, помогаете взвинчивать цену на хлеб?

– Именно поэтому. Такое дело ваш отец может поручить только человеку, за которым числятся какие-нибудь грехи. Ведь назад-то вернуться захочет каждый. А я болтать не стану. Будьте покойны.