Чтение онлайн

В тот день Леа была одна в малой гостиной, погрузившись в чтение последнего романа Франсуа Мориака, их ближайшего соседа. Увлеченная чтением, она не слышала, как открылась дверь. Зябко вздрогнув от ворвавшегося в дом свежего, пахнущего сырой землей весеннего воздуха, Леа подняла глаза. С удивлением она увидела высокого светловолосого красавца в костюме наездника, еще державшего в руках хлыст и жокейскую шапочку; он с таким видимым восхищением ее разглядывал, что она испытала жгучее удовольствие. Растерявшись, Леа не сразу его узнала. Сердце ее билось все сильнее. Он улыбнулся. Наконец узнав его, она вскочила и в детском порыве бросилась ему на шею.

– Лоран…

– Леа?

– Да, это я.

– Неужели такое возможно? В последний раз, когда я вас… тебя видел, ты была еще ребенком. В разорванном платье, с растрепанными волосами, исцарапанными ногами, а теперь… я вижу восхитительную девушку, элегантную (он покружил ее словно для того, чтобы лучше рассмотреть), изысканно причесанную (в тот день она отдалась в руки Руфи, которая укротила ее кудри и уложила их замысловатыми прядями, придавшими ей облик владелицы средневекового замка).

– Так я тебе нравлюсь?

Больше, чем я могу выразить словами.

Громадные фиолетовые глаза наивно заморгали, как обычно, когда Леа хотелось понравиться. Сколько раз в такие мгновения ей повторяли, что она неотразима!

– Я не устаю тобой любоваться. Сколько тебе лет?

– В августе исполнится семнадцать.

– Моя кузина Камилла старше тебя на два года.

Почему испытала она такую горечь, услышав это имя? Вежливость требовала справиться о семье, с которой она была хорошо знакома, но сама мысль о том, чтобы выговорить имя Камиллы, была непереносима.

Лоран д'Аржила спросил, как поживают ее родители, ее сестры. Не сознавая смысла его вопросов, она наугад, как язык повернется, отвечала то "да", то "нет", прислушиваясь лишь к звучанию голоса, от которого вся трепетала.

Он удивленно замолчал, пристальнее к ней приглядываясь. Леа была убеждена в том, что он обнял бы ее в тот момент, если бы не вошли мать и сестры.

– Леа, что это значит? Пришел Лоран, а ты нас не позвала.

Молодой человек поцеловал протянутую ему руку.

– Сегодня я, наконец понял, от кого у Леа такие чудные глаза, – сказал он, поднимая голову.

– Замолчите, нельзя слишком часто повторять Леа, как она хороша. Она и так чересчур в этом уверена.

– Ну а нам? – хором воскликнули Франсуаза и Лаура.

Нагнувшись, Лоран взял маленькую Лауру на руки.

– Хорошо известно, что женщины из Монтийяка – первые красавицы в крае.

Мать оставила Лорана на ужин. Леа не освободилась от его обаяния и после того, как он в первый раз заговорил о вероятности войны. Уезжая, он целовал ее в щеку дольше, она была в этом уверена, чем сестер. От волнения на мгновение Леа закрыла глаза. Когда же, наконец снова их открыла, то увидела, что за ней со злым удивлением наблюдает Франсуаза. На лестнице, ведущей в верхние покои, та ей шепнула:

– Этот не про тебя.

Погруженная в счастливые воспоминания о прошедшем вечере, она не приняла вызова Франсуазы, что изумило ту даже больше всего остального.

По щеке Леа сбежала слеза.

Ночь уже опустилась. Тихий до той поры дом зазвучал голосами вернувшихся с прогулки людей. Леа угадывала, как отец разводит в камине огонь, чтобы рассеять вечернюю сырость, и усаживается в свое кресло, поставив ноги на каминную подставку для дров и взяв с овального столика газету и очки; как мать с нежным, прекрасным лицом работает над вышивкой при свете лампы под розовым шелковым абажуром; как Руфь, придвинувшись к торшеру, заканчивает подшивать подолы их юбок к завтрашнему празднику; как Лаура забавляется с головоломкой или играет с одной из так ею любимых крошечных кукол. Зазвучали первые такты шопеновского вальса – это села за рояль Франсуаза. Леа любила слушать игру сестры, у которой находила талант, но о чем, впрочем, никогда той не говорила… В холодном мраке детской ей сегодня недоставало семейного тепла, которое временами ее раздражало. Ей очень хотелось вдруг оказаться в ногах у матери, на маленькой, принадлежащей только ей табуреточке, и любоваться языками пламени или же, положив голову на материнские колени, помечтать о любви и славе, или же почитать, или же, что было бы особенно хорошо, посмотреть альбомы со старыми фотографиями, которые мать берегла, как реликвии.

С начала лета Лоран зачастил в Монтийяк, заглядывая туда почти каждый день. Он брал Леа с собой, и они галопом носились на своих лошадях по виноградникам. Иной раз он приезжал на новом, недавно приобретенном автомобиле и приглашал ее покататься по окрестностям или погонять на бешеной скорости по прямым дорогам через Ланды. Положив голову на спинку сиденья открытой машины, Леа в таком положении не уставала от монотонного мелькания сосновых крон, устремленных ввысь, к бездонной голубизне неба. Во время поездок они редко оставались вдвоем, но она была убеждена в том, что спутники находились с ними только ради соблюдения приличий. И была признательна Лорану за то, что тот не проявлял неуклюжей услужливости братьев Лефевров. Да и говорить он мог не об одних только виноградниках, лесах и лошадях. Она уже забыла о том, что пока они не встретились снова, на нее наводили тоску его тонкие суждения об английских и американских романистах. Чтобы ему понравиться, Леа прочитала Конрада, Фолкнера и Фицджеральда на языке оригинала, что было для нее тяжким испытанием, потому что по-английски она читала очень плохо. Обычно столь нетерпеливая, она научилась сносить его приступы меланхолии, во время которых война казалась ему неотвратимой.

– Столько погибнет людей из-за второразрядного акварелиста! – горько говорил он, намекая на юношеское увлечение Гитлера живописью.

Вознаграждаемая улыбкой, нежным взглядом или рукопожатием, она мирилась в нем с тем, что ее раздражало в других.

– Леа, ты здесь?

Через открытую дверь в комнату проник прямоугольник света. Леа вздрогнула, услышав голос матери. Маленькая кроватка скрипнула, когда она вскочила.

– Да, мама.

– Что ты делаешь в такой темноте?

– Я размышляла.

Она ладонью прикрыла глаза от резкого света лампочки.

– Пожалуйста, мамочка, выключи свет.

Изабелла Дельмас выполнила просьбу и, проходя вперед, переступила через груду книг, загораживавших проход. Сев у подножия кровати на разбитую молитвенную скамеечку, она погладила растрепанные волосы дочери.

– Скажи, дорогая, что не так?

Леа ощутила, как поднимается в горле комок слез, и ее охватило желание довериться матери. Но зная, как строга та в таких вещах, она не поддалась соблазну открыться в своей любви к мужчине, который вскоре венчается с другой. Ни за что на свете Леа не хотела бы причинить страдание этой сдержанной женщине, которой восхищалась, которую боготворила и, на которую так хотела бы походить.

– Малышка моя, поделись со мной. Не смотри на меня, как загнанный в ловушку звереныш.

Леа попыталась улыбнуться, что-то сказать о завтрашнем празднике, о своем новом платье, но голос ее сорвался, и в слезах бросилась она на грудь матери, шепча:

– Я боюсь войны!

На следующий день с раннего утра дом наполнился возгласами, смехом и беготней трех сестер. Руфь уже просто не знала, за что хвататься, чтобы удовлетворить требования трех "малышек". Где только она не искала сумочки, шляпки, туфли…

– Поторапливайтесь. Ваши дядюшки и ваши кузены и кузины уже скоро будут.

Действительно, у сараев только что остановились три лимузина. Старший брат Пьера Дельмаса, Люк, знаменитый в Бордо адвокат и ярый поклонник Морраса, приехал с тремя младшими детьми – Филиппом, Коринной и Пьером. Леа их не любила, находя снобами и лицемерами; исключение составлял Пьер, которого все звали Пьеро, чтобы отличить от крестного отца; похоже, он обещал вырасти другим. К двенадцати годам он умудрился быть исключенным – за наглость и богохульство – из всех церковных учебных заведений Бордо и теперь, к вящему неудовольствию отца, продолжал образование в светском лицее.