Голые
Шрифт:
– Он не заставляет… – Я оборвала саму себя. Никогда не думала – или не допускала, – что Патрик заставляет меня переживать о чем бы то ни было.
– Все-все, держу рот на замке. Все, молчу. Тебе нужно поскорее добраться до дома к своему новому сладкому пупсику, чтобы успеть трахнуть его еще раз перед тем, как ты отправишься на работу… А мне… мне придется заниматься чисткой компьютеров адвокатов, умудрившихся нахватать вирусов на порносайтах. Я тебе говорила, что нашла у некоторых парней припрятанные папки с порнухой? Представляешь, транссексуалы в колготках! Черт возьми, глаза бы мои не видели!
– Дрянь какая!
Точно, – кивнула Сара. Потом в который раз обняла меня, добавив поцелуй в щеку, хотя для того, чтобы дотянуться до меня, ей пришлось подпрыгнуть на несколько дюймов. – Свистни мне, когда соберешься продолжить работу над оформлением студии. Или если я понадоблюсь тебе для фотосессии и все такое…
– На следующей неделе мне предстоит кое-какая работенка. Думаю, мне понадобится кто-то с красивыми руками.
Сара помахала своими пальцами передо мной:
– У меня красивые руки.
Я рассмеялась:
– Иди уже, иди. Я позвоню тебе позже.
– До связи, подружка! – Помахав мне рукой, Сара направилась к своей машине. Ветер резко отбросил назад ее волосы. Подруга шла так, словно владела этой парковкой, и прохожие оборачивались ей вслед. А я невольно завидовала ее уверенности в себе.
Я завидовала ее способности говорить то, что думает, и думать то, что говорит.
Мой телефон зазвонил, пока я наблюдала, как отъезжает Сара, и я вытянула его из кармана. Я узнала номер, увидела знакомую фотографию. Но вместо того, чтобы ответить Патрику, я сбросила его звонок и засунула телефон обратно в карман.
На дневной службе в Конгрегации Ахават Шалом не было скопища прихожан, и это оказалось весьма кстати: значит, будет меньше человек, с которыми придется поддерживать пустую светскую беседу. Я не была здесь на службах много месяцев, но заняла свое привычное место на скамье ближе к передним рядам, сбоку, там, где я могла наблюдать за раввином. Большинство паствы сидело позади меня, и это тоже пришлось мне по душе. Я никогда не пела хором с молящимися, по крайней мере вслух. Я все еще находилась в процессе изучения молитв.
Сегодня я была рада прогудеть мелодии вместе с остальными, не слишком усердствуя, чтобы понять произносимое на иврите, в котором вечно запиналась. Так уж вышло, что я знала тексты молитв только фонетически и должна была прочитать английский перевод, чтобы уловить смысл того, что происходит на службе. Мне казалось необязательным ходить в синагогу просто для того, чтобы бессмысленно что-то бормотать, не пытаясь вникнуть в значение слов. В противном случае я, возможно, могла бы ограничиться посещением церкви.
– Шалом, Оливия. – Раввин Левин сжал мою руку между своими ладонями и потряс ее. Что ж, весьма сердечный и политкорректный жест от нашего раввина. – Мы так давно тебя здесь не видели!
– Шалом, раввин. Мне понравилась ваша сегодняшняя речь.
На дневной службе обычно не звучали проповеди, но раввин Левин кратко поведал о новых началах, стартах с нуля и о том, что недавний Новый год, пусть и светский, дает второй шанс в жизни традиционным иудеям, которые празднуют Новый год осенью. – Мне понравилось, как вы посоветовали общине отмечать праздники, хотя формально они нашими и не являются.
– Мы должны жить в гармонии с окружающим миром. Да, нам, евреям, важно сохранять свое наследие, свою общность. Но, по крайней мере, здесь, в Гаррисберге, мы не живем в одной общине, где каждый поклоняется тому же, что и мы. Поэтому так ценно понять, как мы можем соединить воедино светские и религиозные аспекты наших жизней, – ответил раввин Левин, улыбаясь во весь рот. – Я рад, что тебе пришлась по душе проповедь.
Он коснулся моего плеча и прошел дальше, чтобы поприветствовать остальных прихожан.
«Мы должны жить в гармонии с окружающим миром», – это то, что я и сама рьяно поддерживала.
Отстаивая собственную идентичность, я тоже придерживалась подобных взглядов, хотя едва ли могла осознать, каковой эта моя идентичность была.
Первые несколько раз, когда я приходила сюда на службы, со мной никто не общался. Я подслушала шепот других верующих, предполагавших, что я, возможно, была из «тех эфиопских евреев», но ни один прихожанин так и не набрался храбрости, чтобы подойти и спросить меня об этом напрямик. Я прекрасно знала, как выглядела, с моей кожей цвета кофе с молоком и густыми нубийскими локонами до плеч. Я совершенно не вязалась с этими женщинами в дорогих брючных костюмах и мужчинами в сотканных вручную талесах [16] . Все они не могли знать, что я воспитывалась как минимум наполовину иудейкой и память о зажигании меноры и вращении дрейдла была для меня столь же яркой, как воспоминания о сидении на коленях Санты. Я пугала их.
16
Талес – молитвенное облачение, прямоугольное покрывало из белой ткани с синими или черными полосами. К каждому из четырех углов покрывала крепятся кисти – цицит.
По сравнению с синагогой в церкви все было иначе. Когда я пришла на мессу, сидевший рядом на скамейке человек повернулся и горячо пожал мне руку с такой беззаветной преданностью, что едва не раздавил мои пальцы. Толпа прихожан остановила меня после службы, чтобы поприветствовать в церкви, и засыпала вопросами: стала ли я новым членом их общины, не подумываю ли о том, чтобы присоединиться к ним. Верующие окружили меня, их улыбки были яркими, искренними и немного фанатичными. Они пугали меня.
Я не чувствовала себя своей ни в одном «доме Божьем». Ход служб был мне незнаком, точно так же, как и молящиеся. Я утешалась схожестью ритуалов в церкви и синагоге, хотя их религиозные послания в значительной степени отличались друг от друга.
И все же меня почему-то тянуло в Ахават Шалом – полагаю, мне нравилось бывать здесь из-за отсутствия чрезмерного гостеприимства. Тут мне не нужно было никому ничего доказывать. Не нужно было притворяться, что я знаю и понимаю суть происходящего, потому что никто не спрашивал меня о Боге с такой настойчивостью, как это делали прихожане церкви. Я не чувствовала, что должна открыто говорить о своей вере и что-либо высокопарно провозглашать.
Возможно, именно в этом году мне предстояло понять, что же именно я хочу провозглашать.
Возможно, именно этот год будет наполнен множеством событий и дел, подумала я, когда подъехала к парковке перед своим домом и не увидела там автомобиль Алекса. Разочарованная, я задрожала, выйдя из машины, и не только от морозного воздуха и холода серых небес, суливших снег. Скользнув в тепло моей квартиры, я сняла пальто, шапку и перчатки, а потом заварила себе кружку «Эрл Грей».
Наконец, я взяла телефон и набрала номер.