Чтение онлайн

— Я не совсем уверен… думаю, что С-3613 ЛК.

С математикой я всегда был в неладах, но сейчас под благотворным влиянием виски мигом подсчитываю: тридцать шесть плюс тринадцать равно сорока девяти. Получилось фатальное число сорок девять! Мания Пешки: считать не только уникальна — она может предрешить весь ход следствия!

— Товарищ Панайотов, вы уверены, что в последние месяцы не встречались с Бабаколевым?

Его лицо остается все таким же холодным, как мрамор, но пальцы, держащие стакан, нервно подрагивают.

— Я уже ответил на этот вопрос.

— А случайно вы не уступали служебную «волгу» кому-либо?

— Вы должны спросить об этом моего шофера.

— Как вы считаете, — я смотрю ему прямо в глаза, но он спокойно выдерживает мой взгляд, — могла ли ваша дочь Жанна видеться с Бабаколевым?

— Не думаю, полковник Евтимов… Жанна уехала в Брюссель еще в середине ноября прошлого года.

Панайотов демонстративно убирает свои дорогие записные книжки в «дипломат», показывая тем самым, что дальнейшее гостеприимство ему в тягость, деликатно намекая, что мне пора уходить.

— Спасибо за угощение, — тепло благодарю я. — Если что-нибудь вспомните, позвоните мне, пожалуйста!

Кладу на столик свою пожелтевшую визитную карточку и встаю с кресла. От виски или от того, что я узнал, меня слегка заносит в сторону, но я тут же беру себя в руки и твердым шагом иду к двери. В прихожей мы сдержанно пожимаем друг другу руки — этот дружелюбный жест отражается в зеркалах, и я снова испытываю чувство, что мы с Панайотовым в чем-то похожи друг на друга, что он тоже всю жизнь бессознательно и терпеливо создавал свою несвободу.

— Простите… у меня есть друг, который покупает себе одежду и обувь в магазине «Гигант»… Эти мокасины оттуда?

Панайотов не обижается, и я впервые слышу, как он смеется.

— Как и у богоравного Ахилла, мое уязвимое место — ноги. Когда мне было восемь лет, я носил ботинки отца… А мокасины я купил в Вене.

— У моего друга большие трудности с обувью… он носит сорок восьмой размер.

— О, ему еще хуже, чем мне… У меня сорок седьмой.

— Плохо, — говорю я совершенно искренне, — слишком много совпадений!

— Извините, не понял?

— С тех пор, как я вышел на пенсию, у меня появилась привычка думать вслух, — поясняю небрежно и направляюсь к лестнице. Когда я выхожу из подъезда, запах свежей краски еще долго меня преследует.

— Засуха! — мрачно произносит Шеф, и на мгновение мне кажется, что я нахожусь в «Долине умирающих львов». Он надел свои телескопические очки, но по-прежнему меня не видит, так как уставился в окно, на унылые голые деревья тюремного палисадника. Это самый ухоженный палисадник в Софии, его тенистые дорожки посыпаны речным песком, весной и летом в нем цветут экзотические цветы, которые лелеют и холят, ибо они наиболее представительный атрибут несвободы, та праздничная и невозможная красота, которую каждый носит в душе, — красота, огороженная надменной и неприступной каменной стеной.

— А как у тебя, Евтимов?

— Засуха! — отвечаю меланхолично.

— Значит, ничего?

— Лучше ничего, чем никогда! — по-старинке острю я.

— Так-так, — резко говорит Шеф, — надо и мне выйти на пенсию, чтобы овладеть твоим детским чувством юмора! Одним словом, Гончая лает, а караван идет.

— Караван не идет молча… мы беседуем подробно и обстоятельно с подследственным Илиевым. Он рассказывает мне то же, что рассказал и лейтенанту Ташеву. Теперь я узнал, что он испытывает известную долю ненависти к человеческой доброте.

— Он прав, — Шеф хрустит пальцами. — С некоторых пор я тоже испытываю такую ненависть.

Я жду, чтобы Божидар угостил меня кофе, но он этого не делает; он снимает свои роговые очки и превращает тюремный палисадник в светлое пятно, а меня, своего верного друга, — в темную кляксу на белой стене. Я зло молчу. Не знаю почему, но не хочу пока делиться с ним тем, что я узнал от Панайотова. Совпадения, которые я установил, отличаются изумительной точностью, а опыт научил меня, что когда что-то выглядит чересчур легким, обычно на деле бывает наоборот. У Панайотова «пежо-504» — машина, замеченная двадцать второго января вблизи от места преступления. Сумма цифр номера его служебной «волги» равняется сорока девяти, сомневаться в феноменальной памяти Пешки у меня нет никаких оснований. Наконец, человек, убивший Бабаколева, носит тот же размер обуви, что и Панайотов. Факты выстраивались так естественно, бесхитростно, что мой инстинкт Гончей просто притуплялся. Но с другой стороны, Панайотов хладнокровно утверждал, что уже несколько лаг не виделся с Христо, следовательно, кто-то из них двоих — Панайотов или Пешка — грубо лгал.

Легкость, с которой я установил все эти совпадения, заставляет меня не торопиться с догадками. Мне трудно представить мотивы, по которым этот интеллигентный, уравновешенный и прагматичный человек мог бы убить так жестоко Бабаколева. Наверное, Панайотова и Бабаколева связывала какая-то тайна, но какой бы страшной она ни была, вряд ли она могла стать поводом для столь грубого физического насилия. Главный эксперт ассоциации — душевный инвалид, сухарь, как я, законченный технократ, такие люди лишены чувств, они неспособны испытывать примитивную ненависть, на каждое действие отвечают противодействием, а не эмоциями. Факты подозрительно подходили один к другому, как ключ к замочной скважине, но этот ключ ничего не открывал. Интуитивно я чувствовал, что истина все еще спрятана в сейфе моего незнания, а разделенное незнание Шеф ненавидит всеми фибрами своей души. Уставившись в угол кабинета, он сейчас размышляет.

— Что-то очень уж долго вы беседуете с Илиевым, — наконец говорит он.

— Я пенсионер, Божидар, а пенсионеры любят поболтать… стоят по очередям и чешут себе языки!

— Я вызвал тебя, Евтимов, по другому поводу, — Шеф надевает очки, лицо его приобретает серьезное выражение. — Бабаколеву пришла в шоферское общежитие повестка из нашего управления. Людям там показалось странным, что хм… убитый получил повестку, и они передали ее в милицию. Сегодня утром она пришла ко мне. Не знаю, покажется ли это тебе важным, поможет ли расследованию… все же проверь, в чем дело, — из-за каждого куста может выскочить заяц!

Я сыт по горло охотничье-рыбацкими шутками Шефа, но на сей раз настолько взволнован, что не могу этого скрыть. Поспешно закуриваю, нервно затягиваюсь. Беру желтоватый листок со стола Шефа и бережно прячу, словно любовное письмо, в мой потертый бумажник. Мысль, что Бабаколев замешан в какой-нибудь низкопробной истории кажется мне абсурдной. Я знаю преступный мир: войти в него легко, как в море, но выйти ужасно трудно, особенно если попадешь в мертвое волнение, Божидар весело улыбается: ему нравится создавать мне трудности, мог замешательство доставляет ему наслаждение.

— Поедешь в воскресенье к медведям? — спрашивает он игриво.

— Нет, в воскресенье у нас гости.

— Ты и гости? — морщится Шеф. — Это все равно, что к моему фикусу гости.

— Вера нашла себе друга, — поясняю я и невольно вздыхаю. — Вряд ли он горит желанием прийти к твоему фикусу.

Божидар мгновенно чувствует, что переборщил, лицо его сереет — уже много лет каждую мою неприятность он воспринимает, как упрек себе. То, что мне так упорно не везет, подрывает нашу старую дружбу: лишь равные могут быть по-настоящему доброжелательны один к другому. Теперь он закуривает, так как чувствует себя несправедливо обвиненным, уличенным в чем-то некрасивом, чего он не делал. Единственная благородная черта, сохранившаяся в его характере, — это то, что он никогда не позволяет себе выказывать мне свое сочувствие.