Чтение онлайн

Дальнейшего хода это дело не получило и в ноябре 1815 г. было отложено. Однако подольские выборы еще долгое время будут оставаться, как мы еще увидим, предметом особого внимания властей.

В связи с этим делом стоит также вспомнить еще об одном эпизоде. В сентябре 1815 г., согласно сообщению командующего подольскими войсками, мелкие шляхтичи попытались отстоять те скромные места, которые они получили на выборах в Литинском уезде. Многие из них не имели никакого представления о российских законах и заявляли о законности своего избрания. Они соглашались, что не имеют достаточного количества земли, но утверждали, что платят налог со 150 рублей дохода. Больше всего удивляет их убежденность в том, что они «служат» – при том, что они не понимали, какой смысл вкладывался в это слово государственными органами. Некоторые писали, что во время войны несли службу на местах или за рубежом, не уточняя, на чьей стороне! Для них служба ассоциировалась с выполнением поручений или небольших хозяйственных обязанностей, именно этим была заполнена их жизнь, связанная с крупными помещичьими имениями. Они говорили, что принимали участие – видимо, в качестве экономов или управляющих – в наборе рекрутов, поставляли скот для армии и т.п. Находясь в растерянности, они обвиняли авторов доносов, которые фактически вытеснили их из шляхетского сословия. Винили, к примеру, нового предводителя Щенявского, который полностью зависел от крупного землевладельца Липского, или члена ревизионной комиссии Бжозовского, который был свояком графа Орловского 324 … И это действительно была правда; таким образом, польская аристократия пыталась предстать перед царской властью в качестве истинных защитников /»настоящей» шляхты.

В Волынской губернии в окружении губернатора и сенатора М.И. Комбурлея также с большим недоверием относились к польской шляхте, шляхетским собраниям и судам, однако это не имело каких-либо последствий, поскольку Комбурлей и его заместитель О.Д. Хрущев, который оказался замешанным в крупном деле о взяточничестве, были вынуждены оставить занимаемые должности в конце 1815 г. После этого в губернии какое-то время был период безвластия, которым не преминула воспользоваться местная шляхта, чтобы заявить о себе во всеуслышание. Сначала губернию недолго возглавлял Сен-При, затем ее временно доверили двум полякам: председателю 2-го департамента Житомирского суда Домбровскому и генералу Станиславу Потоцкому, потом – сенатору Ф.Ф. Сиверсу, который прибыл туда для проведения расследования, и, наконец, в период с 13 апреля 1816 г. по 1824 г. Волынь в первый раз возглавил губернатор-поляк, граф Б. Гижицкий, тесно связанный с царской властью: он имел звание генерал-майора российской армии и был зятем богатого помещика графа Илинского, губернского предводителя шляхты в 1816 – 1817 гг., в свое время дружившего с Павлом I. Если добавить к этому, что после смерти в 1813 г. графа Т. Чацкого его место инспектора школ Правобережной Украины занял беспокойный граф Филипп Плятер, то мы сможем почувствовать разницу в положении между Волынью и Подольем и понять милость Петербурга к верхушке волынской шляхты.

Это неожиданное выдвижение на должности поляков, которому способствовала общая благоприятная атмосфера и общая амнистия 30 августа 1814 г., заставило негодовать сторонников «истинно русской» политики. Такие друзья Комбурлея, как графиня Старожилова, даже тайком расспрашивали путешественников о состоянии умов и хотели узнать подробности об отставке Комбурлея, причину которой они видели в польском заговоре. Статский советник Опытов охотно подтверждал эти предположения в письме из Вены, написанном в июле 1818 г., т.е. как раз тогда, когда русское консервативное общество было шокировано речью императора в Варшаве, где вновь шла речь об объединении «прежних польских губерний» с Царством Польским. Свидетельства этого путешественника интересны тем, что они во многом откровеннее официальных отчетов представляют стереотипы, подпитывавшие определенное общественное мнение, выразителями которого были, к примеру, Шишков и Карамзин, мнение по сути своей националистическое (даже если на тот момент такого понятия еще не существовало) 325 . Опытов рассказывает в письме, что по дороге в Вену он останавливался в Бердичеве, Житомире, Дубне и Радзивилове, «чтобы, разведав о бывшей на Волыни в 1815 и 1816 годах революции, доставить Вам обстоятельное сведение, каким образом сей моральный переворот обратился на пагубу толикого числа невинных людей, а в том числе и Ваших родственников». Автор письма углубляется в историю, чтобы показать, что Волынь всегда была краем изменников: это в Овруцкой земле убили князя Олега, в Кременце Лжедмитрий I принял монашеский постриг, а затем при поддержке польских бояр «взбунтовался против нашей Отчизны»; в Остроге же сохранилась церковь, где он вступил в брак с Мариной Мнишек. В Новогроде и Староконстантинове, сообщал далее Опытов, польские землевладельцы доверили православные храмы «жидам». Во время гайдамацкого бунта в Житомире в 1768 г. было убито 10 тыс. крестьян, «грекороссийского исповедания единоверцев наших», а в Луцке и Владимире «при последнем издыхании Польши» комитеты повстанцев уничтожали разносчиков газет, торговцев и православных священников. Автор письма указывал на то, как вели себя местные жители во время войн в 1798, 1799, 1806, 1807, 1809 и 1812 гг. и какое количество своих детей они послали в Княжество Варшавское «единственно для поднятия оружия противу Русских». Автор письма подчеркивает, что нет ни одной семьи, где не оплакивали бы или не носили траур по детям, братьям или родственникам, «погибшим в сражениях противу России», а после амнистии беглецы, не зная стыда, возвращались к своим семьям, готовые совершить новые преступления…

Далее автор письма пытался доказать, что со времени присоединения польских территорий все действующие губернаторы были заражены республиканским духом и ненавистью ко всему русскому. Обвинения посыпались на головы Кречетникова, Тутолмина, Шереметьева и ряды последующих губернаторов, тогда как «в Житомире балы и вечеринки, а по деревням от мужиков плач и вопль». Опытов напрямую указывал имена нескольких помещиков, в том числе А. Стецкого, который позволил умереть голодной смертью десяткам крестьян. Особое же внимание он обращал на действовавших представителей губернской власти: Б. Гижицкого, который отличился тем, что запряг православного священника в плуг, и Г. Илинского, устраивавшего попойки в своем замке в Романове. Эти сплетни, повторяемые на протяжении 10 – 15 лет, свидетельствовали об особой ненависти, которую питали к полякам друзья Комбурлея и все те, кто не мог понять причин милостивого отношения верховной власти к Волыни в тот период.

Действительно, подобное отношение вызывает удивление, особенно в сравнении с тем количеством придирок к выборам, которые в это же время сыпались на Подольское дворянское собрание. Обнадеженное знаками милости, Волынское шляхетское собрание обратилось с новым прошением. Возможно, к этому его подтолкнули открытость, с которой Комитет министров принял его первое обращение в августе 1808 г. (в котором предлагалось, как мы помним, установить бюст «Северному Титу»), или занятая в 1811 – 1814 гг. губернским предводителем шляхты Вацлавом Ганским антинаполеоновская позиция, или прямые контакты Филиппа Плятера с министром народного просвещения А.К. Разумовским, или, что наиболее вероятно, связи при дворе генерала Бартоломея Гижицкого, который дважды в 1814 – 1816 гг. избирался губернским предводителем дворянства. Так или иначе, но, в отличие от Подольской губернии, Волынская сумела избежать скрупулезной проверки. Новое прошение было значительно длиннее предыдущего и включало уже 23 пункта.

Министры и в этот раз, хотя и отбросив определенную часть шляхетских требований, не отказались от серьезного их рассмотрения, т.е. вновь состоялся своеобразный диалог между властью и шляхетским миром Волыни. Рассмотрение состоялось по специальному поручению царя 326 и завершилось несколькими положительными для шляхты решениями.

Как и в 1808 г., значительное число просьб касалось экономических вопросов. Экспорт зерна в Австрию, приостановленный во время войны, был вновь возобновлен. Ускоренно велся ремонт дорог. Выгодные заказы по снабжению армии объявлялись лишь в губернских центрах, что, по мнению шляхты, было крайне выгодно для евреев, которые узнавали о них раньше других. Теперь же объявления о них должны были публиковаться в каждом уезде (впрочем, министр финансов отказался от предложения шляхты по самостоятельной организации поставок, так как они находились под контролем казенных палат). Просьба об отмене расквартирования войск в имениях, а офицеров по усадьбам была отклонена, были лишь выведены полевые госпитали, устроенные в отдельных имениях во время войны. Ряд пунктов касался укрепления власти шляхты в городских административных органах, которые регулировались собственным правом, и избрания членов магистрата. Эта просьба была отклонена, как и просьба набирать рекрутов по городам: в последнем случае, скорее всего, шляхта хотела таким образом сократить число рекрутов, набираемых из крепостных крестьян. В итоге власти пошли на несколько новых уступок шляхте (например, шляхетскому собранию было разрешено назначать почтмейстера и учреждать конную почту), было несколько расширено ее влияние на публичную жизнь. Наиболее ярким проявлением благосклонного отношения к волынской шляхте стало удовлетворение ее просьбы об отмене назначения исправников властями (губернаторами и министрами). Выше указывалось, каким образом Панкратьеву удалось этого добиться в 1805 г. Очевидно, С.К. Вязмитинов наконец понял, что найти в каждом уезде полицейских, полностью преданных правительству, пока еще было невозможно. К этому вопросу вернутся лишь после 1831 г. По просьбе шляхтичей этих чиновников вновь стали избирать на шляхетских собраниях согласно положению, предусмотренному в Учреждении о губерниях от 19 мая 1802 г. Никто не заметил (или сделал вид), что шла речь о молчаливом поощрении к избранию еще большего числа безземельных или малоземельных шляхтичей, поскольку только они соглашались брать на себя исполнение этих функций. Как видим, разница в положении дел в Волынской и Подольской губерниях была поразительной.

Тем временем объявленный в связи с этим указ от 10 февраля 1816 г. был адресован ко всем «прежним польским» губерниям и объяснял нововведение тем, что «определяемые Правительством в должности земских исправников чиновники не имеют достаточных сведений об образе судопроизводства и особых правах тамошнему краю присвоенных». Одновременно с этим количество заседателей (полицейских), которое во время войны в приграничных губерниях выросло, было уменьшено до предвоенного состояния. Таким образом, шляхтой было потеряно несколько должностей, однако факт восстановления выборности местной полиции губернскими шляхетскими собраниями был значительной победой шляхетского духа 327 .

Подобной подчеркнутой доброжелательностью к шляхте упомянутых губерний будет проникнут и проект указа, составленного, очевидно, под влиянием брата Александра I – Константина. Брат императора пытался заручиться поддержкой шляхты тех губерний, на которые распространялась его военная юрисдикция. В подготовке этого текста, очевидно, принимали участие и польские советники 328 . В одном архивном деле объединены и весьма либеральная Конституция, которой император заменил Конституцию Княжества Варшавского, и основанный на Литовском статуте документ, автор которого пытается доказать, что русская традиция военной службы основывается непосредственно на традиции Великого княжества Литовского. В проекте указа делалось обращение от имени Александра I непосредственно к шляхтичам присоединенных губерний, чья выдающаяся роль благодаря их военным успехам и гражданской службе составляет опору престола и отчизны. Иначе говоря, указ, как и Жалованная грамота 1785 г., ставил шляхту вровень с русскими дворянами. О недавнем неповиновении было забыто!

В тексте читаем: «Дворяне в присоединенных от Польши к Российской Империи губерниях всегда почитаемы были Нами и нашими предками в равном и таковом же отношении». Далее говорилось об освобождении шляхты от телесных наказаний, а также о собственном судопроизводстве, возможности обратиться к Сенату и в другие органы власти, в которых шляхта «находит во всяком месте способы обличить клевету и спасти невинность». Царь гарантировал их безопасность и сохранность ее собственности. «Однако с сожалением видим, – говорилось далее в проекте указа, – что великая часть их, особенно бедных по тамошним губерниям не довольно чувствуют свое звание толикими преимуществами украшенное и долженствующее обратить их на путь приличную их происхождению. Некоторые не хотят пользоваться щедротами Нашими, излиянными для пользы народного просвещения; многие же без недвижимой собственности не имеют усердия занимать общественных должностей, по сему теряют время и способности свои во вредной праздности, которую должно признавать источником разного рода преступлений толико несвойственных дворянскому званию». Упрек в нежелании служить звучит парадоксально, поскольку шляхту постоянно отстраняли от должностей, но здесь он, вероятно, должен был послужить предлогом для принятия последующего решения с целью заживить и больше не бередить эту рану. Таким решением стало проведение новой переписи в сочетании с проверкой, принципы которой опирались на ряд статей Литовского статута, Коронного статута, польских и литовских сеймовых конституций, заглавия которых даже подавались по-польски с указанием дат и страниц.

Ответственность за проведение этой операции возлагалась – удивительное доверие! – на выборных в уезде лиц: предводителя шляхты и его заместителя (хорунжего), судью и двух канцеляристов, а также избранного секретаря. Далее в проекте указа сообщалось: «Мы надеемся, что эти чиновники [описка или действительное незнание того, в чем состоит разница между выборной шляхетской должностью и назначением на должность? – Д.Б.], занимающиеся оною, имея в предмете добродетель и честь возведшие их на степень доверия собратий их, коими избраны на толико почетные места, исполнять в совершенной точности таковую Нашу волю».

Согласно Литовскому статуту, освобождавшему шляхтича от необходимости несения службы за пределами своего воеводства, в проекте указа их горячо поощряли к службе в родной губернии. Кроме того, мы видим здесь и побуждение шляхты к образованию на польском языке (редкий случай в официальных документах того времени). Это дает основание предположить, что в подготовке текста принимали участие поляки, которые поддерживали идею просвещения собратьев по сословию и хорошо знали Литовский статут, – например, Б. Анастасевич 329 в Петербурге или К. Контрым в Вильне. В проекте указа говорилось: «Предполагать должно, что ежели Мы старались распространить просвещение до такой степени, что каждый не только малыми издержками может усовершенствоваться в науках приличных дворянскому званию, но сверх того бедные без всяких попечений родителей воспитывающиеся на великом казенном иждивении, то каждый дворянин, имея средства, Правительством ему предоставленные, стараться будет воспитывать своих детей до совершения восемнадцатилетнего возраста, дабы таким образом сделать их способными к пользе Отечества».