Гордость и предубеждение
Шрифт:
— Я некоторое время гулял в роще, надеясь встретить вас. Не окажете ли вы мне честь ознакомиться с этим письмом? — И затем, слегка поклонившись, повернул назад и вскоре исчез.
Не ожидая удовольствия, однако терзаемая любопытством, Элизабет вскрыла письмо и, к растущему своему изумленью, узрела, что конверт содержит два листа, исписанные сплошь и весьма убористо. Конверт был равно густо исписан. Шагая дальше по тропинке, Элизабет приступила. Над письмом значилось, что написано оно в Розингсе, нынче в восемь утра, и содержанье его было таково:
Получив сие письмо, не тревожьтесь, сударыня, предчувствиями, что оно содержит повторное живописанье тех чувств или же возобновленье тех предложений, кои были столь отвратительны Вам вчера вечером. Я пишу, отнюдь не намереваясь причинить Вам боль или же унизить себя, цепляясь за мечты, кои ради взаимного счастья невозможно забыть чрезмерно скоро, и усилия, необходимые для сочиненья, а равно прочтенья сего послания, были бы избегнуты, если б натура моя не требовала, чтобы оно было написано и прочитано. Посему я настаиваю на Вашем вниманьи, и простите мне сию вольность; Ваши чувства, я знаю, даруют мне сие вниманье без охоты, однако я требую его от Вашей справедливости.
Вчера вечером Вы предъявили мне два обвиненья весьма различной природы и отнюдь не равной значимости. Первое гласило, что, презрев чувства сторон, я разлучил г-на Бингли с Вашей сестрою, второе же — что я, пренебрегши многообразьем притязаний, пренебрегши честью и человечностью, погубил текущее преуспеянье и сокрушил будущее г-на Уикэма. Умышленно и беспричинно изгнать спутника моей юности, признанного любимца моего отца, молодого человека, у коего едва ли наличествовали иные источники дохода, помимо нашего покровительства, и кой был воспитан в ожидании осуществленья такового, — сие безнравственность, с какой не в силах сравниться разлученье двух молодых персон, чья привязанность взросла за какие-то несколько недель. Впрочем, от суровости обвиненья касаемо сих двух обстоятельств, кое вчера было столь щедро излито, я надеюсь оказаться избавлен в дальнейшем, когда Вы прочтете нижеследующее повествованье о моих поступках и их мотивах. Если, изъясняя те, что касаются меня, я окажусь пред необходимостью описывать чувства, кои оскорбительны для Вас, могу лишь сказать, что о сем жалею. Следует повиноваться необходимости — а дальнейшие извиненья абсурдны. Я недолго пробыл в Хартфордшире, прежде чем вместе с прочими понял, что Бингли предпочитает Вашу старшую сестру любой другой женщине в графстве. Но лишь в вечер танцев в Незерфилде заподозрил я, что чувства его являют собою серьезную привязанность. Я и прежде нередко наблюдал его влюбленности. На том балу, когда я имел честь танцовать с Вами, нечаянные сведенья, изложенные сэром Уильямом Лукасом, впервые сообщили мне, что вниманье Бингли к Вашей сестре вызвало всеобщие ожиданья их свадьбы. Сэр Уильям означил сие непререкаемым событьем, в коем нерешенным остается лишь время одно. С того мгновенья я стал пристально наблюдать за поведеньем своего друга и узрел, что его неравнодушие к юной г-же Беннет превышает все, что я когда-либо за ним замечал. Равно наблюдал я и за Вашей сестрою. Вид ее и манеры были по обыкновенью радушны, жизнерадостны и обворожительны, однако лишены малейших примет особого расположенья, и после изученья ее в тот вечер я остался в убежденьи, что она, хоть и принимает его ухаживанья с удовольствием, взаимностью его к таковым не понуждает. Если Вы в сем не ошибаетесь, стало быть, ошибку допустил я. Ваше разуменье сестры превосходит мое, а посему последнее вероятно. Если так, если сия ошибка ввела меня в заблужденье, Ваш гнев не лишен был резонов. Однако я не побоюсь утверждать, что наипроницательнейшего наблюдателя безмятежность ее лица и манер уверили бы в том, что, как бы ни была очаровательна ее натура, сердце ее затронуть вряд ли легко. Безусловно, я желал верить, что она равнодушна, — однако рискну утверждать, что изысканья мои и решенья обыкновенно не подвержены влиянью моих надежд или же опасений. Я верил, что она равнодушна, не поскольку сего желал, — я верил в сие в беспристрастной убежденности столь же искренне, сколь желал сего рассудком. Возраженья мои против брака не исчерпывались теми, для преодоленья коих, как говорил я вчера, в моем случае потребовалось беспредельное могущество страсти; недостаток связей для друга моего вряд ли был бы столь же разрушителен. Но имелись и другие причины моего нерасположенья — причины, кои, хоть и существуют, и существуют притом в равной степени в обоих наших случаях, я сам старался забыть, поскольку они не представлялись мне непосредственно. Сии причины следует изложить, пускай и кратко. Положенье семейства Вашей матери, хоть и вызывает порицанье, — ничто в сравненьи с абсолютным отсутствием приличий, кое столь часто, почти неизменно выказывают она, Ваши три младшие сестры, а порою даже Ваш отец. Простите меня. Мне больно Вас обижать. Но пусть Ваше беспокойство из-за изъянов Ваших близких и Ваше неудовольствие от изображенья оных утешено будет тем, что, поскольку Вы вели себя манером, кой бежал подобных упреков, всеобщие похвалы Вам и Вашей старшей сестре достойны Ваших умов и нравов. Я лишь добавлю, что событья того вечера мненье мое обо всех сторонах подтвердили и обострили все подгонявшие меня прежде резоны охранить моего друга от брака, мне представлявшегося весьма неудачным. Он, как Вы, я уверен, помните, уехал из Незерфилда в Лондон на следующий день, намереваясь вскорости вернуться. Ныне уместно описать мою роль. Беспокойство его сестер не уступало моему; вскоре наше единодушие открылось, и, равно сознавая, что в деле удаленья их брата из Хартфордшира нельзя терять ни минуты, мы вскоре приняли решенье догнать его в Лондоне. Мы отправились — и в Лондоне я охотно взял на себя обязанность указать своему другу определенные недостатки его выбора. Я описывал и втолковывал их с жаром. Впрочем, сколь бы ни пошатнули или ни задержали его решимости сии увещеванья, полагаю, они бы не предотвратили в итоге брака, не поддержи я их увереньями в равнодушии Вашей сестры, кои я изложил не колеблясь. Прежде он полагал, будто она отвечает на его привязанность искренней, хоть и не равной взаимностью. Но Бингли обладает невероятной природной скромностью и больше доверяет моему мненью, нежели своему. Посему убедить его, что он обманывается, не составило особого труда. Едва он в сем убедился, отговорить его от возвращенья в Хартфордшир стало делом едва ли одной минуты. Я не могу винить себя за то, что так поступил. Во всем этом деле однажды лишь поведенье мое не вспоминается мне с удовлетвореньем — я опустился до хитрости, скрыв от него пребыванье Вашей сестры в городе. О сем я знал, поскольку сие стало известно г-же Бингли, однако брат ее по-прежнему пребывает в неведеньи. Вероятно, они могли бы встретиться без тяжких последствий, однако мне представлялось, что его расположенье к ней недостаточно угасло и посему встреча с нею не лишена риска. Пожалуй, сия утайка, сей обман ниже меня. Однако это сделано, и сделано к лучшему. Касательно сего предмета мне более нечего рассказать и не за что извиняться. Если я ранил чувства Вашей сестры, сие свершено было непреднамеренно, и хотя мотивы, управлявшие мною, Вам вполне естественно могут мниться неубедительными, я пока не пришел к порицанью оных. Что касается второго, более весомого обвиненья в том, что я причинил зло г-ну Уикэму, я могу опровергнуть его, лишь изложив Вам всю историю его связи с моей семьею. В чем именно он обвинял меня, я не знаю, однако для подтвержденья того, что я поведаю, я в силах предоставить более одного несомненно правдивого свидетеля. Г-н Уикэм — сын очень уважаемого человека, кой много лет управлял всеми владеньями Пемберли и коего безупречность в распоряженьи доверием моего отца естественно понудила последнего быть ему полезным; соответственно, на Джорджа Уикэма, кой приходился моему отцу крестником, сия доброта распространялась щедро. Мой отец платил за его учебу в школе, а затем в Кембридже — весьма важная поддержка, ибо его собственный отец, будучи беден по причине сумасбродности жены, не в состояньи был бы дать ему образованье, подобающее джентльмену. Мой отец не просто любил общество сего молодого человека, чьи манеры всегда были обворожительны, но питал относительно него высочайшие надежды, рассчитывал, что призваньем станет ему церковь, намеревался сию карьеру поддержать. Что касается меня, много, много лет прошло с тех пор, как я впервые сменил о нем мненье. Порочные склонности — отсутствие принципов, кое он старался охранить от постиженья лучшим своим другом, не могли бежать вниманья молодого человека, почти сверстника, располагавшего возможностями наблюдать его в мгновенья опрометчивости, — возможностями, коих не мог иметь г-н Дарси. Ныне я вновь вынужден причинить Вам боль — насколько глубокую, известно Вам одной. Но какие бы чувства ни вызывал г-н Уикэм, подозренье касательно их природы не помешает мне описать подлинную его натуру. Сие лишь дарует мне лишний резон. Мой достойный отец умер около пяти лет назад, и привязанность его к г-ну Уикэму до последнего дня была столь неколебима, что в завещаньи своем он особо рекомендовал мне способствовать его карьере наилучшим манером, кой допускает его профессия, и пожелал, чтобы, если г-н Уикэм станет священником, один богатый фамильный приход был передан ему, как только освободится. Также г-ну Уикэму причиталось наследство в тысячу фунтов. Его отец ненадолго пережил моего, и каких-то полгода спустя после этих событий г-н Уикэм написал мне, что, передумав становиться священником, он надеется, я не сочту, будто с его стороны неразумно ожидать более насущных денежных средств взамен должности, коя не может принести ему выгоды. Он отчасти намеревается, прибавил он, изучать право, а я наверняка знаю, что наследства в тысячу фунтов для сей цели совершенно недостаточно. Я скорее надеялся, нежели верил, что он искренен, но в любом случае вполне готов был на сие предложенье согласиться. Я знал, что г-ну Уикэму не быть священником. Итак, дело вскоре уладилось. Он отказался от всех притязаний на поддержку по церковной части, даже если возникнут обстоятельства, при коих он мог бы таковую получить, и взамен принял три тысячи фунтов. Казалось, все сообщение меж нами прекратилось. Я слишком дурно думал о нем, чтобы приглашать его в Пемберли или терпеть его общество в городе. В городе, насколько я понимаю, он в основном и жил, хотя изученье права было всего лишь притворством, и ныне, свободный от любых оков, он вел жизнь праздную и беспутную. Года три я почти не имел о нем вестей, однако по кончине священника в приходе, когда-то предназначенном ему, он вновь обратился ко мне с письмом, желая получить бенефиций. Обстоятельства его, заверил он меня — и я без труда в сие верю, — весьма дурны. Он почитает право занятьем до крайности невыгодным и ныне полон решимости обратиться к церкви, если я предоставлю ему сей приход — в чем, он был уверен, особо не приходилось сомневаться, ибо он пребывал убежден, что другого соискателя у меня нет и я не мог забыть намерений боготворимого отца. Вряд ли Вы упрекнете меня за то, что я отказался выполнять его просьбу и устоял пред повторными требованьями. Негодованье его было пропорционально стесненности его обстоятельств, и, не сомневаюсь, он без колебаний яростно винил меня пред посторонними, как без колебаний попрекал меня самого. После этого всякая видимость знакомства испарилась. Я не знаю, как он жил. Однако прошлым летом он вновь и притом весьма болезненным образом завладел моим вниманьем. Далее я вынужден упоминать событья, кои сам предпочел бы забыть и кои никакое менее настоятельное обязательство не заставило бы меня раскрыть ни единому человеку. Сказав сие, я не сомневаюсь в конфиденциальности. Моя сестра, моложе меня десятью с лишним годами, осталась под опекою — моею и племянника моей матери полковника Фицуильяма. Около года назад ее забрали из школы и устроили в Лондоне, а прошлым летом с дамою, коя заправляла домом, сестра уехала в Рамсгит; туда же — несомненно, с умыслом, — отправился г-н Уикэм, ибо выяснилось, что он и прежде был знаком с г-жою Янг, в чьей натуре мы весьма прискорбно ошиблись; при ее попустительстве и вспомоществованьи он до того втерся в доверье к Джорджиане, чье нежное сердце отчетливо помнило его доброту к ней, еще ребенку, что она уверилась, будто влюблена, и согласилась с ним бежать. Ей тогда было каких-то пятнадцать лет, что должно ее оправдывать, и, сообщив о ее опрометчивости, я счастлив прибавить, что сведеньями о сем обязан ей самой. Я внезапно присоединился к ним за день-другой до спланированного побега, и Джорджиана, не в силах вынести и мысли о том, чтоб опечалить и оскорбить брата, коего почитала почти отцом, во всем мне призналась. Можете вообразить, что я пережил и как поступил. Забота о репутации и чувствах моей сестры помешали публичному разоблаченью, однако я написал г-ну Уикэму, кой уехал немедля, а г-жа Янг, разумеется, была уволена. Бесспорно, основной целью г-на Уикэма было наследство моей сестры, кое составляет тридцать тысяч фунтов, однако не могу не предположить, что его надежда отомстить мне также явилась сильным побужденьем. Месть его и впрямь была бы совершенной. Таково, сударыня, честное повествованье обо всех событьях, кои затрагивают нас обоих, и, если Вы не отвергнете их абсолютно как ложь, Вы, я надеюсь, не станете отныне винить меня в жестокости к г-ну Уикэму. Мне неведомо, каким манером, под какой личиною он лгал Вам, но, вероятно, успеху его дивиться не стоит. Прежде Вы не знали всех обстоятельств, и раскрытье лжи было не в Вашей власти, а подозренье — явно не в Вашей природе. Возможно, Вы недоумеваете, отчего все сие не было поведано Вам вчера. Но тогда я владел собою недостаточно и не постигал, что можно или же следует раскрыть. В доказательство правдивости всего изложенного я могу обратиться к свидетельству полковника Фицуильяма, кой по причине родственной связи и неизменной дружбы, а тем более будучи одним из душеприказчиков моего отца, неминуемо знаком со всеми подробностями сего дела. Если отвращенье Ваше ко мне обесценит мои утвержденья, та же причина не может помешать Вам доверять моему кузену, и дабы Ваша беседа с ним была возможна, я постараюсь найти способ нынче утром передать сие письмо Вам в руки. Благослови Вас Господь — вот и все, что мне остается прибавить.
Фицуильям Дарси.
Глава XIII
Принимая от г-на Дарси письмо, Элизабет ожидала возобновленья вчерашних предложений — или же вовсе не питала ожиданий относительно содержания посланья. Однако, учитывая сие содержанье, легко предположить, сколь жадно читала она и какой разлад вызвало оно в ее душе. Едва ли найдутся слова, чтобы описать ее чувства. Поначалу она с изумленьем поняла, что он полагает, будто в силах принести извиненья, и неколебимо уверилась, что он не может объяснить ничего такого, чего праведный стыд не пожелает скрыть. С величайшим предубежденьем углубилась она в его повествованье о событьях в Незерфилде. Она читала с жадностью, коя едва ли дозволяла постиженье, и, в нетерпеньи желая узнать, что принесет следующая фраза, не обнаруживала способности вникнуть в смысл той, коя представала взору. Его уверенность в безразличьи ее сестры Элизабет тотчас отмела как ложь, а его описанье подлинных, наихудших возражений против брака слишком разозлило ее, чтобы явить автору справедливость. Он вовсе не сожалел о том, что натворил, и сие устраивало ее; стиль его дышал не раскаяньем, но высокомерьем. Воплощенная гордыня и дерзость.
Но когда засим последовал рассказ о г-не Уикэме, когда Элизабет с отчасти прояснившимся взором стала читать описанье событий, кое, если оно правдиво, начисто ниспровергло бы взлелеянное доброе мненье о сем джентльмене и столь тревожно походило на его собственную историю, боль ее стала еще острее, а чувства сильнее сопротивлялись определенью. Изумленье, опасенье, даже ужас сковали ее. Она желала все сие опровергнуть, то и дело восклицая: «Сие наверняка неправда! Не может такого быть! Это наверняка отвратительнейшая ложь!» — и, дочитав письмо, едва уразумев последние страницу-другую, она торопливо убрала посланье, твердя себе, что не станет ему доверять, что никогда более не взглянет на него.
В сем смятеньи, не в силах ни к чему прикрепиться мыслью, гуляла она дальше; нет, так не пойдет; через полминуты письмо было извлечено вновь, и, изо всех сил постаравшись собраться с духом, Элизабет вновь принялась читать оскорбительное живописанье Уикэма, заставляя себя вникать в суть всякой фразы. Повествованье о связи его с семейством из Пемберли в точности соответствовало тому, что он поведал сам; равно доброта покойного г-на Дарси, хотя прежде Элизабет не знала меры ее, соответствовала словам Уикэма. Покуда рассказы подтверждали друг друга, однако совершенно разошлись, едва дело дошло до завещанья. Все, что Уикэм рассказывал о приходе, свежо было в памяти Элизабет; припоминая его слова, она поневоле уверялась, что та либо иная сторона являет чудовищное двуличье, и несколько минут Элизабет льстила себя мыслью о том, что желанья не обманули ее. Но когда она прочла и с пристальнейшим вниманьем перечитала подробности, относившиеся до событий, кои имели место после отказа Уикэма от притязаний на приход и полученья им взамен столь значительной суммы в три тысячи фунтов, сомненья вновь одолели ее. Она сложила письмо и, понуждая себя к беспристрастности, в уме взвесила всякое обстоятельство — поразмыслила над вероятностью всякого тезиса, — однако тщетно. С обеих сторон — лишь утвержденья одни. Вновь она принялась читать. Но всякая строка яснее доказывала, что дело, кое, предполагала Элизабет, никаким хитроумьем невозможно представить так, чтобы поведенье г-на Дарси не оказалось, по меньшей мере, постыдным, угрожает принять оборот, кой совершенно г-на Дарси обелит.
Сумасбродство и распутность, кои он не усомнился поставить в вину г-ну Уикэму, беспредельно потрясли ее — потрясли тем более, что она не находила доказательства неправедности сих упреков. Она никогда не слыхала о г-не Уикэме прежде, нежели он вступил в ***ширский полк, куда попал под воздействием уговоров молодого человека, кой, по случайности встретив г-на Уикэма в городе, возобновил поверхностное знакомство. О прежней жизни его в Хартфордшире знали только то, что он поведал сам. Что касается истинной его натуры, Элизабет, даже будь она в силах собрать сведенья, никогда не стремилась сего разузнать. Его наружность, голос и манеры тотчас наделили его всеми мыслимыми добродетелями. Она пыталась припомнить некий пример доброты, некое выдающееся свидетельство честности или щедрости, кои спасли бы г-на Уикэма от нападок г-на Дарси или хотя бы преобладаньем добродетели искупили бы случайные промахи, под каковыми она пыталась разуметь то, что г-н Дарси называл праздностью и многолетней порочностью. Но ни одно воспоминанье не примчалось к ней на помощь. Г-н Уикэм мгновенно возникал пред ее взором во всем очарованьи обличья и манер, но ей вовсе не припоминалось особых его достоинств, помимо общего одобренья округи и расположенья, кое светскость заслужила ему в полку. Продолжительно поразмыслив о сем обстоятельстве, она продолжила читать. Но увы — дальнейшая история о его замыслах относительно юной г-жи Дарси отчасти подтверждалась беседою Элизабет с полковником Фицуильямом, имевшей место всего лишь накануне утром, а в конце г-н Дарси предлагал за удостовереньем всякой подробности обратиться к самому полковнику — от коего она уже получила сведенья касаемо тщательнейшего вниманья его ко всем делам кузенов и в характере коего не было резонов сомневаться. В какую-то минуту она почти решилась обратиться к нему, однако порыв сей был сдержан неловкостью подобных расспросов и в конце концов начисто подавлен убежденностью в том, что г-н Дарси ни за что не рискнул бы предложить подобное, если б не был совершенно уверен в поддержке кузена.
Она дословно помнила все, что было сказано ею и Уикэмом в первый вечер у г-жи Филипс. Многие выраженья ее визави по сей день пребывали свежи в памяти. Лишь теперь поразила ее неприличность подобных рассказов постороннему, и Элизабет недоумевала, отчего сие обстоятельство бежало ее прежде. Она сознавала бестактность выпячиванья себя подобным манером; слова г-на Уикэма не сочетались с его поступками. Она вспомнила, как он хвастался, что не боится видеться с г-ном Дарси — что г-н Дарси может покинуть графство, он же сам не уступит, и однако спустя какую-то неделю Уикэм не явился на бал в Незерфилде. Равно вспомнила она, что до отбытья обитателей Незерфилда он поведал сию историю лишь ей одной, однако после их отъезда история сия обсуждалась повсюду; что ни сдержанность, ни угрызенья не помешали ему тогда очернять г-на Дарси, хотя г-н Уикэм уверял, будто уваженье к отцу всегда препятствовало разоблаченью сына.
Сколь иначе представилось ныне все, в чем он был замешан! Его ухаживанье за юной г-жою Кинг виделось результатом соображений исключительно и омерзительно корыстных, а скромность ее состоянья доказывала не умеренные его желанья, но стремленье ухватить хоть что-нибудь. Его поведенье с самою Элизабет лишилось всякого сносного мотива; либо он обманывался относительно ее средств, либо тешил тщеславье, поощряя склонность, кою Элизабет, пожалуй, весьма неосторожно являла. Всякая борьба за него слабела, и, продолжая оправдывать г-на Дарси, Элизабет понуждена была признать, что г-н Бингли, будучи спрошен Джейн, давным-давно заявил о невиновности друга в сем деле, что, пусть манеры г-на Дарси пышут гордынею и в целом отвратительны, за все ее с ним знакомство — знакомство, кое в последнее время нередко сводило их вместе и позволило ей в некотором роде познать его особенности, — Элизабет никогда не замечала и намека на беспринципность и неправедность: ничего, что говорило бы о нехристианских или же безнравственных его склонностях. То, что средь своих знакомцев он был ценим и почитаем — что даже Уикэм признавал его братскую преданность и Элизабет сама не раз слышала, с какой нежностью говорит он о сестре, — доказывало, что г-н Дарси способен на некую человечность. Будь его поступки таковы, какими живописал их Уикэм, сей грех пред лицом праведности трудно было бы сокрыть; а дружба меж персоною, способной на подобное, и таким милым человеком, как г-н Бингли, попросту непостижима.
Элизабет глубоко устыдилась. Всякое воспоминанье о Дарси или же Уикэме понуждало ее сознавать, сколь слепа была она, сколь пристрастна, предвзята, нелепа.
«Сколь презренно я себя вела! — вскричала она. — Я, кто гордилась своей проницательностью! Я, кто ценила свои способности! столь часто презирала щедрую доброжелательность сестры и тешила тщеславье бесполезным или же предосудительным недоверьем. Сколь унизительно сие открытие! И сколь справедливо притом униженье! Даже будь я влюблена — и тогда ослепленье мое не было бы столь жалким. Однако глупость моя — не в любви, но в тщеславьи. Услажденная предпочтеньем одного и оскорбленная пренебреженьем другого с первого мига знакомства, касаемо обоих взрастила я предубежденье и невежество, отмахнулась от разума. До сего мига я не постигала себя».
От себя к Джейн, а от Джейн к Бингли мысли ее прямой дорогой устремились к воспоминанью о том, что поясненья г-на Дарси касательно этого дела помстились ей весьма неубедительными, и она перечла снова. Сие второе прочтенье подействовало совершенно иначе. Как могла она в одном случае отказать ему в доверии, кое вынуждена была испытать в другом? Он заявлял, что совершенно не подозревал о привязанности ее сестры, — и Элизабет поневоле вспомнила, что думала на сей счет Шарлотта. Равно не могла она отрицать правдивости его описания Джейн. Она сознавала, что чувства Джейн, хоть и пылкие, проявлялись мало и что неизменную безмятежность ее наружности и манер нечасто связывают с тонкой чувствительностью.
Когда Элизабет подошла к той части письма, где ее семья награждалась столь унизительным, однако заслуженным упреком, стыд обуял ее. Справедливость обвинений была слишком очевидна, чтобы ее отрицать, а событья на балу в Незерфилде, поминавшиеся г-ном Дарси особо и укрепившие его неодобренье, произвели на него не большее впечатленье, нежели на нее саму.
Похвалы себе и сестре не ускользнули от ее вниманья. Они утишили, однако не утешили боль презренья, кое навлекли на себя прочие ее родные, — и раздумывая о том, что разочарованье Джейн есть дело рук ближайшей ее родни, рассуждая о том, сколь сильно подорвана репутация их обеих столь неприличным поведеньем близких, Элизабет погрузилась в унынье, какое никогда не посещало ее прежде.