Чтение онлайн

Роберт Гиллан бросил свой суровый взгляд из-под лохматых бровей на недавно приехавшую в Бостон семью О'Брайен. И мать и её двадцатитрехлетняя дочь как по команде тут же опустили глаза.

Почему женщины более склонны к колдовству? Почему среди немощного пола особенно много ведьм? — снова задался вопросом Роберт Гиллан. И тут же сам себе ответил: — Кроме свидетельств Священного Писания и людей, заслуживающих доверия, у нас ведь есть еще житейский опыт.

Имеются на свете три существа, которые как в добре, так и во зле не могут держаться золотой середины: это — язык, священник и женщина. Если они перейдут границы, то достигают вершин и высших степеней как в добре, так и во зле. Если над ними господствует добро, то от них можно ожидать наилучших деяний. Если же они попали под власть дьявола, то ими совершаются наисквернейшие поступки…

Что касается злости женщин, то в Книге сына Сирахова говорится: «Нет ничего хуже злобы женщины. Соглашусь лучше жить со львом и драконом, нежели жить со злой женой». В дополнение к этому там же говорится: «Всякая злость мала по сравнению со злостью женщины». Поэтому-то Иоанн Златоуст в поучении на Евангелие Матфея увещевает: «Жениться не подобает. Разве женщина что-либо иное, как враг дружбы, неизбежное наказание, необходимое зло, естественное искушение, вожделенное несчастье, домашняя опасность, приятная поруха, изъян природы, подмалеванный красивой краской? Если отпустить её является грехом и приходится оставить её при себе, то по необходимости надо ожидать муку. Ведь, отпуская ее, мы начинаем прелюбодеять, а оставляя ее, имеем ежедневные столкновения с нею».

А Сенека в своих трагедиях произносил: «Женщина или любит, или ненавидит. Третьей возможности у неё нет. Когда женщина плачет — это обман. У женщин два рода слез. Один из них — из-за действительной боли, другой — из-за коварства. Если женщина думает в одиночестве, то она думает о злом».

О хороших же женщинах идет большая, хорошая слава. Они делают мужчин счастливыми и спасают народы, страны и города. Всем известны высокие поступки Юдифи, Деворы и Эсфири. Поэтому апостол в I Послании к коринфянам и говорит: «Если женщина имеет мужа, и он хочет с ней жить, то она не должна уйти от него. Неверующий муж освящается верующей женой».

Когда женщину хулят, то это происходит, главным образом, из-за её ненасытной страсти к плотским наслаждениям. Поэтому в Писании и сказано: «Я нашел женщину горче смерти, и даже хорошая женщина предалась страсти к плотским наслаждениям…»

Но здесь размышления Роберта Гиллана прервали звуки молота, ударяющего по наковальне, которые доносились из кузницы. Из-под навеса кузницы, любуясь отточенным клинком своего кинжала, вышел бостонский палач Рэтфорд Эллиот.

Это был тридцатилетний высокий и стройный мужчина. Лицо его было вытянутое, с крупными выразительными чертами. Широкий лоб, прямой нос, выразительные глаза и губы с чуть опущенными краешками, которые могли говорить либо о надменности, либо об ироничном отношении ко всему на свете. Подбородок у него был твердый, волевой. Это красивое мужское лицо чуть портили большие оттопыренные уши. Правда, их почти не было видно, потому что они прятались под густыми, почти черными волосами, которые волнами ниспадали ему на плечи.

Плечи Рэтфорда были укрыты волчьей шкурой. Это одеяние, подпоясанное ремнем, очень шло ему. Широкая кожаная плеть переплетала туловище Рэтфорда и свисала до пояса. Это была прекрасная, отменная плеть, которая могла служить и арканом и бичом. Сплел её сам Рэтфорд из просоленной буйволиной кожи, а концы её украшали острые свинцовые зубцы.

Тяжелая рукоять этой плети была заткнута за пояс Рэтфорда. Не спеша он пошел вслед за присяжными судьями.

А те, миновав кузницу, вышли на окраину Бостона. Над ней, над всей округой зловеще нависала огромная мрачная башня.

Помощник бостонского палача Брюс Диккинсон первым пробрался к башне известными только ему одному тропками. Он услужливо открыл дверь, на широких дубовых досках которой был изображен священный знак — пятиконечная звезда, заключенная в окружность Глубокие отметины врезались в текстуру дуба и почернели от дождей, ветров и времени.

На пороге башни Роберт Гиллан остановился и бросил тяжелый взгляд на своих спутников. Чуть помедлив он вошел в башню. Его помощники Дэбби Шэнкер и Марк Хьюстон, переглянувшись между собой, ступили следом за ним, склонив головы, чтобы не задеть низкий кушак.

Дубовая дверь тяжело захлопнулась за ними и на таинственный знак окружности со вписанной в неё звездой упали тяжелые капли дождя.

Как и большинство башен, эта представляла собой довольно мрачное сооружение. Она была темна и свет проникал только в узкие бойницы, ложась на противоположные стены неровными пятнами. У самых ступеней дымилась, давая еще более тусклый свет, лампа «летучая мышь».

Суд присяжных далеко не в первый раз ступал на эти скользкие ступени. Помощник Дэбби Шэнкер пошел впереди, Роберт Гиллан, опираясь на свой посох, шел следом за ним.

Винтовая лестница круто уходила вверх. Свет, падающий из узких бойниц, перекрещивался и в этом перекрестии висело странное на первый взгляд устройство. Это не была лампа, это не была люстра, это был компас ведьм. Он представлял собою металлический круг, в середину которого были впаяны две пересекающиеся металлические пластины. А в самой середине круга, чуть покачиваясь, покоилась игла.

Но об этом компасе и о назначении иглы знали лишь немногие, лишь посвященные. Эти посвященные поднимались всё выше и выше по ступеням каменной башни.

Они миновали первый этаж, второй, прошли через узкий каменный проем и, наконец поднявшись на уровень четвертого этажа, оказались у огромной каменной клетки. Именно так можно было назвать помещение, которое находилось у самой крыши каменной башни.

Погремев связкой тяжелых ключей и выбрав наконец нужный, Брюс Диккинсон вставил его в замочную скважину и повернул. Роберт Гиллан недоверчиво посмотрел на него, перевел взгляд на своих помощников и на этот раз вошел первым. всё пятеро миновали небольшой коридорчик и, наконец, оказались на самой верхней площадке башни.

Комната была совсем невелика, овальная по форме. Роберт Гиллан остановился, скрестив руки на груди. Его помощники толпились чуть дальше.

Их глаза уже успели привыкнуть к темноте, и тем не менеё с большим трудом они смогли различить в полутьме контуры человека. Этот человек находился в невероятной, немыслимой позе. Он был как бы сломан пополам. А на самом деле он висел, закованный в цепи, перегнувшись в пояснице. Руки его безвольно висели, а голова оказалась почти у самых ступней.

Могло показаться, что человек этот уже мертв или уснул летаргическим сном. Но, как бы то ни было, Роберт Гиллан кашлянул, может быть, по привычке, а скореё всего для того, дабы прочистить горло и начать свою речь.

Бросив быстрый взгляд на секретаря, который уже успел развернуть свою огромную папку, достать нужные листы манускрипта и обмакнуть перо в чернила, Роберт Гиллан кивнул ему:

— Пиши: «Сего дня, года 1691 от рождества Христова, суд присяжных Массачусетса, города Бостона и так далее…

Перед судом предстал священник».

Председатель суда тяжело взглянул на обвиняемого и сказал:

— Исповедь поможет вам в другой, загробной жизни. Покайтесь, сын мой.

Тяжелая тишина была ему ответом. Тогда в разговор вступил его помощник Дэбби Шэнкер. Он сказал: