Чтение онлайн

— Помните, на нас смотрит мир. Включить зажигание!

Могучий поток энергии устремился вверх. Мощь всей Земли воплотилась в ярком луче, в считанные мгновения достигнувшем спутника-получателя. Еще пару секунд — и заработали спутники-излучатели. Из космоса казалось, что на Земле возникли и стали стремительно расти шесть ярких зеркал. Вот они, накладываясь друг на друга, закрыли всю видимую часть планеты. Мерцание отраженного Солнца ослепило камеры спутника телесвязи ООН, трансляция прервалась, а на Земле наступили серые сумерки.

Полутьму улиц ярко осветили фонари, в их свете высыпавшие на улицу люди обнимали друг друга, оставив дома ненавистные комбинезоны «Эбен ружа». Самой могучей финансовой империей на Земле отныне была Корпорация по установке и обслуживанию экрана.

Дождь — они вообще стали сущим наказанием Земли, эти дожди — тарабанил по стеклам и брезенту крыши. «Дворники» едва успевали сметать капли, в образовавшийся просвет нахально лезли фары встречных машин. Дождь — настоящий ливень — быстро покрывал стекло своей пузырчатой пленкой. Новое «шмах» очистителей — с натугой, с надрывом — и на мгновение мелькала мокрая до черноты Брендон-стрит.

«Этот сектор от дворников — как экран. Надоедливое шмахание не отключишь, пока идет дождь. И экран должен действовать, пока светит Солнце. А энергия? Чтобы рассеять пелену брызг, даже на маленькие очистители сколько её уходит? А будь стекло в миллион квадратных километров?

Видимо, другого выхода не было. Радиация — вечный, непрерывный ливень-убийца, от которого Экран спас человечество 25 лет назад. Конечно, он забирает почти всю энергию Земли. Он отбросил всех далеко назад, в середину прошлого столетия. Люди вынуждены ездить на старых автомобилях, летать на допотопных самолетах. Но ведь в этом виноваты не мы, ученые, а фанатичный психоз толпы, крушивший автомобили, хоть чуть похожие на витановые. Расправу с реактивными самолетами вообще трудно объяснить. На людей словно затмение какое-то нашло…

Нет, мы делали всё правильно. Другого выхода не было! Только в результате вот что вышло: фонари горят через один, и дождь, бесконечно заунывный, как старость, и серая полутьма…»

Мак-Левуд встряхнулся, отгоняя непрошенные мысли. Сколько раз он убеждал себя, что поступил тогда, в 1997 году, правильно, раскрыв людям секрет «витано» и оказав помощь в создании антирадиационного щита. Убеждал и давал слово не мучиться бесполезными сомнениями. Неотвязные раздумья не подчинялись, нахально врываясь в сознание. Наверное, вместе с ними его навещала старость. Изгоняя мрачные сомнения, Конор словно гнал прочь свою молодость, неповторимые дни, когда с Аланом Нейманом, Ричардсоном они неутомимо работали над проектом экрана. Последние годы Мак-Левуд чувствовал себя усталым и разбитым, всё глубже сознавая, что старость и слабость — слова-синонимы. Среди воспоминаний прожитых лет всплывала фраза широкоплечего здоровяка сэра Гленорвана: «Да, великанище… Есть и у меня еще сила в руках и ногах. Но в доспехах на коня мне не вскочить, как раньше». Старый профессор по утрам без труда одолевал неспешной трусцой свои шесть миль, но чувствовал, что сердцу уже не кипеть, остыло сердце, остыло…

«Добро пожаловать, вы смотрите последние новости», — экран монитора щелкнул, расплылся в дежурной улыбке диктора местной студии теленовостей. Мак-Левуд вздрогнул, автомобиль вильнул на мокром асфальте. Таймер всегда включал приемник на полную мощность, давно пора было отдать его в ремонт. Механик каждый раз обещал сделать это в ближайший понедельник и, конечно, забывал. Судя по всему, начался выпуск новостей в 18.30. Приглушив звук и сбросив скорость, Мак-Левуд стал посматривать на монитор. В оперу он еще успевал, а сообщение диктора его заинтересовало:

— Против Корпорации, которая отвечает за защитный экран, выдвигаются различные обвинения. Как вы знаете, она является крупнейшим на Земле потребителем энергии. Кроме того, именно она распределяет оставшуюся энергию. Бюджет Корпорации является тайной последние 10 лет, с тех пор, как основатель Корпорации доктор Нейман назначил главой Ричарда Блейка. Мы не смогли связаться с доктором Нейманом…

Мак-Левуд щелкнул выключателем. Больше ничего толкового в новостях не будет. Ричард Блейк на пресс-конференции всегда умудрялся отделаться от репортеров обтекаемыми скользкими фразами, не несущими ровно никакой информации. Доктор Нейман на экранах мелькал только на юбилейных заседаниях и всегда выглядел уставшим и разбитым. В Корпорации явно было что-то неладно. Впрочем, Мак-Левуду давно нет дела до их проблем.

Прокручивая в памяти последний выпуск новостей еще раз, Конор пытался понять, что именно показалось ему странным в момент передачи. Ага! Сознание быстро выхватило мелькнувшеё на лице молодого диктора выражение злорадства и ненависти. Всем видом ведущий показывал почтительность, необходимую при любом упоминании Корпорации, но, явно будучи новичком в своем деле, он не научился еще скрывать свои эмоции.

Что-что, а ненависть во взглядах людей Мак-Левуд научился ловить давно. 25-летние сумерки вместо дня и ночи озлобили всех. В последнеё время Корпорация выделяет, правда, часть энергии на создание иллюзии дня в крупнейших городах, но положения дополнительные фонари не спасают. Разметанный подслеповатыми огоньками полумрак, как в комнате с бычьим пузырем в окне вместо стекол, — и они называют это днем, спасающим естественные биологические ритмы человечества!

В просветах, оставляемых «дворниками», первый раз мелькнуло неоновое «Опера». С каждым взмахом очистителей надпись становилась всё ближе, занимая уже всё лобовое стекло. Припарковавшись, Мак-Левуд выбрался из машины, завозился с ключами зажигания. Зонт Конор не взял, до входа в театр — шагов тридцать, не промокнет. Досадная заминка нервировала, холодная струйка потекла по спине. Вдруг дождь прекратился. Повернувшись, Мак-Левуд едва не сбил в темноте Чарли Бойза. Тот держал над собой раскрытый зонт, стараясь заслонить от ливня и Мак-Левуда. С тех пор, как старый профессор поговорил с Бонном о Мадонне, горячим поклонником которой до седых волос оставался внешне всегда невозмутимый Чарли, после того, как они до утра досидели в баре у Джимми, старый гример как за маленьким ребенком ухаживал за профессором. Чарли, страстный коллекционер открыток с изображением кинозвезд XX века, не раз говорил Мак-Левуду, что в молодые годы профессор был вылитый Кристофер Ламберд. Мак-Левуду приходилось удивленно качать головой: дескать, чего только не бывает в мире.

Бойз терпеливо стоял под дождем, подставляя седоватые волосы косым струям. Мак-Левуд захлопнул дверцу.

— Ну что, Чарли, пошли слушать твою хваленую Стрекли Льюис!

Помутневшеё и запыленное былое великолепие персональной ложи Мак-Левуда встретило его обычной пустотой. Уже который год перед спектаклем никто не хотел выразить почтение «отцу защитного экрана». Конор с удивлением стал замечать, что за время шумной трескотни вокруг Неймана и его помощников он привык к проявлениям благодарности. Понимая, что лишь отчасти они искренни и сердечны, старый ученый считал их раньше излишними и чересчур назойливыми. Помнится, лет пятнадцать назад в одном из интервью он сказал, что его любимый цветок фиалка, а женское имя — Бренда. Через год цветоводы Швейцарии вывели новый сорт душистых фиалок и назвали его «Бренда». Букетами этих цветов Мак-Левуда забрасывали потом на встречах посыльные в праздники заваливали ими весь дом. Приятный запах фиалок казался Конору чуточку приторным излишне сладким. Букеты он переносил в пустующую спальню, оставляя близ портретов своей последней жены. Но вот теперь, когда года два ему никто не дарил цветы, Мак-Левуд иногда видел во сне душистые охапки фиалок и молодых богинь в жутком декольте, даривших ему букетики. Проснувшись утром, Конор расслабленно шлепал в спальню, садился на холодную двуспальную кровать, брал со стола портреты и фотографии своих жен и любимых, долго всматривался в дорогие черты. Опустевший дом в такие моменты начинал раздражать Мак-Левуда огромностью и запущенностью. Профессор замечал и пошарпанность выцветших стен, и нудный скрип рассохшихся половиц, и толстый слой пыли на зеркальных столиках. Дом ветшал, а у его постаревшего хозяина не было ни сил, ни желания что-либо менять. Понуро сгорбившись, Мак-Левуд часами сидел и разглядывал спил пятисотлетнего дуба, который они с Рамиресом свалили в первый день пребывания на Земле. Сколько лет пронеслось! Одиночество не прибавляет сил в старости. Эх, если бы рядом была Бренда… Мак-Левуд собирался и пешком отправлялся на кладбище, купив по дороге букетик фиалок.

Друзей у Конора не было. Исключая, конечно, верного Чарли и, может, Джимми из бара на 23 улице. Группа Неймана, коллектив единомышленников, со временем распалась. Кто-то умер, кто-то отдалился с годами, с кем-то просто стало неинтересно. Кристофер и Алан? Когда-то их называли тремя мушкетерами за неразлучность и любовь к фехтованию. Кристофер тогда не без оснований считал себя самым экстравагантным архитектором в мире. Алан, без сомнения, был самым красивым физиком на планете. Мак-Левуду нравилась их жизнерадостность, их молодой задор. Он с удовольствием участвовал во всех розыгрышах и веселых буффонадах, на которые был неистощим выдумщик Алан. Теперь они постарели и лишь изредка перезваниваются. И Кристофер, и Алан приглашали Конора в гости, и он не раз предлагал друзьям собраться у него. Да всё как-то не выпадало. В душе каждый из них считал, что лучше избегать встреч — ведь при встречах им остаются лишь воспоминания.

Мак-Левуд смахнул напряжение навязчивых мыслей, расслабился. В конце концов он приехал слушать оперу а не занудливый внутренний голос, порядком надоевший еще в дороге. Конор взял программку, предусмотрительно оставленную в ложе Чарли Бойзом. На обложке крупным шрифтом было набрано: «Всего один концерт молодой звезды из Нью-Йорка, в Милане затмившей саму Марию Михайловскую».

Сегодня на планете последний день «месячника гастролей». Непрерывный хоровод переезжающих с места на место трупп и солистов изобретателям этой кутерьмы виделся панацеей от однообразия серого существования. Усталые, изжеванные бессонными ночами и долгими переездами театральные звезды обычно дежурно отплевывались монологами на сценах — по вечеру в каждом городе. Изредка, правда бывали исключения. В этот раз в оперном зале Блайтвила Мак-Левуду посчастливилось стать свидетелем маленького театрального чуда.