Чтение онлайн

Это был не порядок. Это был ад. Я выходила замуж за человека, с которым провела самую грязную ночь в своей жизни. За человека, которого ненавидела и хотела одновременно. За человека, от которого сбежала на рассвете, не оставив следа.

Он шёл ко мне. Медленно, как хищник на охоте. Его улыбка стала шире. В серых глазах горел опасный огонь — смесь ярости, голода и предвкушения.

— София, — произнёс он моё имя впервые. Протянул руку. — Ярослав Северов. Твой жених.

Я вложила ладонь в его пальцы. Горячие. Грубые. Те самые, что три месяца назад сжимали мои бёдра.

— Очень приятно, — солгала я.

— Врёшь, — шепнул он так тихо, что услышала только я. — Но мне плевать. Я нашёл тебя, принцесса. И теперь ты моя. По-настоящему.

Я не ответила. Просто смотрела в его глаза и видела там свою погибель. Или своё спасение. Пока было непонятно.

Весь мир сузился до этой секунды. До его руки на моей. До его запаха — табак, кожа, зверь. До его шёпота, который я не могла забыть три месяца.

— Я сбежала тогда, — сказала я одними губами.

— Я помню, — ответил он так же тихо. — И ты за это заплатишь.

Вокруг нас шумели гости, играла музыка, отцы обменивались рукопожатиями. Но мы стояли в эпицентре тишины — двое врагов, которые стали любовниками, а теперь должны были стать мужем и женой.

Я думала о той ночи. О том, как его руки скользили по моему телу. О том, как его голос шептал мне на ухо слова, от которых я теряла разум. О том, как я кончала с его именем на губах — хотя тогда даже не знала его имени.

Теперь знаю. Ярослав. Ярый. Мой враг. Мой жених.

— Посмотрим, — сказала я, повторяя своё любимое слово.

— Посмотрим, — согласился он.

И я поняла: это начало войны. Не между кланами. Между нами. Войны, в которой либо я сожгу его, либо он сожжёт меня. Либо мы оба сгорим дотла.

Почему-то третий вариант пугал меня меньше всего.

Ярослав «Ярый» Северов.

Мой отец убивал людей без улыбки. Ему это просто не требовалось. Вадим Тяжелый заходил в комнату, смотрел на человека своими мёртвыми глазами, и этого хватало. Люди начинали заикаться, потеть, сознаваться в том, чего не совершали. А он просто стоял и ждал. Ждал, пока они сами себя похоронят.

Мне было одиннадцать, когда я впервые увидел это. Мы сидели в нашем старом доме, ещё не в особняке, а в той бетонной коробке у порта. Отец разговаривал с каким-то мужиком, который задолжал деньги. Мужик плакал, клялся, что всё отдаст, что дети, жена, ипотека. Отец слушал, кивал, а потом сказал: «У тебя неделя». Мужик ушёл на ватных ногах. Я спросил отца, что будет через неделю. Он ответил: «Ничего. Он уже наказан. Страх — лучшее оружие, Ярослав. Запомни».

Я запомнил.

Мне было тринадцать, когда я понял, что наш дом — это не дом, а база. Место, где ночуют, едят и планируют операции. Мать ушла, когда мне было восемь. Не выдержала. Собрала чемодан, поцеловала меня в лоб и сказала: «Прости, я не могу здесь дышать». Я не понял тогда. Я злился. Орал, швырял игрушки, бил стёкла. Отец ничего не сказал. Просто пришёл вечером, сел рядом и сказал: «Бабы уходят, Ярослав. Это их природа. Привыкай».

Я привык.

Мне было четырнадцать, когда я впервые подрался насмерть. Не с пацанами из школы — там я был королём, меня боялись. С мужиком вдвое старше, который решил, что может воровать с нашего склада. Отец привёз меня туда и сказал: «Покажи, на что ты способен». Я показал. Мужик остался без зубов, без рёбер и без желания воровать. Отец кивнул: «Неплохо. Но в следующий раз бей в печень. Быстрее ломаются».

В следующий раз я так и сделал.

Мне было семнадцать, когда я убил впервые. Не случайно, не в драке. Осознанно. Человек, который угрожал нашей семье. Отец дал мне пистолет и сказал: «Пора становиться мужчиной». Я выстрелил. Раз. Второй. Третий. Руки не дрожали. Мне даже понравилось — это чувство власти, когда чья-то жизнь обрывается от твоего движения. Отец посмотрел на меня иначе в тот вечер. Не как на сына. Как на преемника.

Сейчас мне двадцать три. Я не просто сын своего отца. Я его главное оружие.

Стоя в своём пентхаусе у окна, я смотрел на город. Серый, грязный, пропахший соляркой и деньгами. Наш город. Северовы пришли сюда десять лет назад и взяли всё, что плохо лежало. Порты — наши. Транспорт — наш. Половина контрабанды — наша. Итальяшки во главе с Руссо сидели на финансах и казино, брезговали марать руки. А мы марали. И нам это нравилось.

Отец вызвал меня час назад. Сказал, есть разговор. Важная новость.

Я знал этот тон. Он не предвещал ничего приятного. Обычно после таких разговоров я кого-то убивал, куда-то ехал или что-то решал. Но сегодня всё было иначе.

— Женишься, — сказал отец, когда я вошёл в его кабинет.

Я замер у двери. Думал, ослышался.

— Чего?

Вадим Тяжелый сидел за своим столом — массивным, стальным, как и всё в этом доме. Никакого антиквариата, никаких фресок. Только бетон, кожа и холодный свет. Отец был грузным, с перебитым носом и руками, которыми можно гнуть арматуру. Он прошёл 90-е с кастетом в кармане. Его уважали не за ум, хотя он был умён. Его уважали за то, что он никогда не угрожал дважды.

— Женишься, — повторил он, наливая себе водки. — На дочери Руссо.

Я рассмеялся. Коротко, зло.

— Ты шутишь.

— Я никогда не шучу, Ярослав. Ты знаешь.

— На хрена нам это? Мы и так держим порты. Итальяшки нам не конкуренты.

Отец выпил. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Корсаро поднимает голову. Албанцы хотят откусить кусок. Без союза с Руссо мы потеряем порты за год. С союзом — сожрём всех. Ты женишься на Софии Руссо, скрепишь договор. Это бизнес.

— Бизнес? — я подошёл к столу, опёрся кулаками о стальную столешницу. — Ты продаёшь меня, как товар?

— А ты думал, ты особенный? — отец усмехнулся. — Мы все товар в этой игре. Просто ты дорогой товар. Радуйся.

Я сжал челюсть. Хотелось разнести что-нибудь. Стол, стену, отцовскую башку. Но я сдержался. Дисциплина — это то, чему он меня учил с детства. Дисциплина и контроль. Без них ты зверь. Со зверями — тоже полезно, но звери долго не живут.

— Я её даже не видел, — сказал я сквозь зубы.

— Увидишь. Через два часа. Помолвка в отеле «Нейтрал». Она молодая, красивая. Говорят, дерзкая. Тебе понравится.

— А если не понравится?

— А кого это волнует? — отец снова налил. — Трахать можешь кого хочешь, мне плевать. Хоть весь свой гарем оставь. Но официально ты будешь мужем Софии Руссо. И сделаешь так, чтобы этот брак работал на нас.

Я выпрямился. Смотрел в стену. Бетон, серый, холодный. Как моя жизнь.

— Свободен, — сказал отец. — Надень что-нибудь приличное. Пиджак хотя бы. Не позорь меня перед итальяшками.