Чтение онлайн

PКK в тот же день вынесла постановление, соглашающееся с приказом управляющего. На другой день я обжаловал это постановление в Областной Комитет нашего профсоюза.

Председателем Обкома была женщина, тоже старая большевичка, приятельница нашего управляющего, — в отрицательном исходе моего дела у нее я тоже не сомневался. Но надо перешагнуть и эту ступень. Дней через пять я получил постановление Обкома профсоюза о том, что решение РКК он находит правильным.

Оставалась последняя инстанция: ЦК профсоюза. Каковы отношения вашего Обкома с ЦК? Этого я не знал. Но я знал общую тенденцию начальства относиться к нижестоящим свысока, «чтобы не зазнавались», знал и то, что в Москве можно надеяться найти и объективный подход к делу. Высшее начальство любит иногда продемонстрировать свою «справедливость», долженствующую обозначать, что в произволе оно ее виновато: произвол-де, допускается без его ведома, внизу. Была ли у председательницы Обкома «сильная рука» в Москве и как там ко мне отнесутся? Довести дело до конца необходимо. Можно, конечно, написать в ЦК, — но тогда придется, вероятнее всего, прождать многие месяцы, да и заявление мое могло попросту утонуть бесследно в бумажном море. Подумав, я сел в поезд и поехал в Москву.

Всё это время у меня было странное противоречивое чувство. Я ощущал себя карликом, вышедшим бороться с великаном. Перед огромной государственной машиной я был ничтожеством, которое эта машина могла в любую минуту раздавить без остатка, так, что от меня не останется ни следа, ни воспоминания. Я действовал осторожно, но что значила моя осторожность перед бездушной не рассуждающей машиной, действий которой я не могу предугадать? Неуловимое движение её рычагов, на которое я никак не могу повлиять и от которого никак не могу защититься — и машина проглотит меня. Для нее я был ничто, пустое место — временами я и чувствовал себя «ничем» и это-то и было странным: вот я, сижу в вагоне, а вместе с тем меня в сущности нет. Я словно переходил то на одну, то на другую сторону грани, разделявшей реальное от ирреального, бытие от небытия. Можно было удивляться, что это «ничто» пытается еще сопротивляться реальности. Но во мне сидело и упорство, тоже не рассуждающее: взялся, — иди до конца, не смотря ни на что…

В Москве, прямо с вокзала, я поехал на Солянку, в огромный Воспитательный дом, «Дворец Труда». Поплутав по темным длиннющим коридорам, разыскал ЦК вашего профсоюза и не без почтительности открыл тяжелую дверь.

Меня принял полный мужчина, с обрюзгшим значительно-равнодушным лицом, главный консультант по трудовым конфликтам. По тому, как неподвижно сидел он в глубоком кресле, почти сливаясь с пыльной мебелью, можно было предположить, что сидит он здесь уже много лет. Поседел, огруз на своем месте, и, конечно, знает его не хуже, чем я междуконторные расчеты. Мое впечатление оказалось верным: профсоюзный бонза едва просмотрел мои бумаги и, не поднимая головы и не глядя на меня, прогудел глухим басом:

— Решения вынесены вопреки трудовому законодательству. Дело будет рассмотрено завтра на заседании Президиума ЦК. Зайдите через два дня.

Я вышел с чувством, будто у меня гора свалилась с плеч: мое дело выиграно…

Два дня я беззаботно пробродил по Москве, выполнив весь ритуал, положенный провинциалу, приехавшему в сердце своей родины. Зашел в Третьяковку, в Исторический, поглазел на Кремль, съездил на Воробьевы горы, походил по вечерним улицам. Москва менялась: сносили и передвигали дома, строили новые, но она оставалась такой же путанной, суматошной и домашней, близкой. В Художественный и Большой не попал: билеты распроданы, а перекупщики мне не по карману. Зашел и в Наркомат, под началом которого работал с Непоседовым, и узнал, что Непоседов недавно назначен директором другого лесопильного завода, недалеко от Москвы.

Через два дня тот же профсоюзный бонза, молча и опять не подняв от стола глав, будто я в самом деле был для него пустым местом, вручил мне выписку из постановления ЦК профсоюза. Поблагодарив, я вышел в коридор и прочитал её. «На основании того-то и того-то решения РКК и Обкома профсоюза по жалобе гражданина Андреева отменить и предоставить ему право обратиться в народный суд с жалобой на неверные действия администрации».

Я возвращался из Москвы с радостным чувством: единоборство свое я выиграл по всем статьям. На выписке стояли штамп и печать со словами: ЦК и Москва. В ней написано, что действия администрации не верны. Какой судья в провинции решится отказать мне, пойти против этих магических слов? Если управляющий не предпримет ничего неожиданного, успех обеспечен.

По приезде я тотчас же подал в суд. Он состоялся через две недели. От ответчика присутствовали юрисконсульт Союзрыбы, старый адвокат, мягкий и добродушный человек. Ожидая разбора дела, мы сидели с ним в коридоре, я рассказывал о своей поездке, о Москве, о том, как принимал меня консультант ЦК. Адвокат вздыхал:

— Это ж такой дуб, каких я не видывал, — жаловался он на управляющего. — Уперся, как пень: вы должны выиграть дело. А как я его выиграю, против решения Москвы?

Суд длился всего пять минут: выписка всё решила. Решение суда гласило: «Увольнение произведено неправильно, гражданина Андреева на работе восстановить, обязав администрацию уплатить ему зарплату со дня увольнения, как за прогул по вине администрации».

Получив решение суда, на другой день я пошёл в Союзрыбу и вручил главному бухгалтеру две бумаги: решение суда и заявление с просьбой освободить меня от работы. Больше испытывать судьбу не следовало: после этой истории работать в Союзрыбе было бы опасно.

Главбух долго пропадал в кабинете управляющего. Туда вызвали и юрисконсульта. Наконец, главбух вернулся и прошептал мне:

— Опять была буря. Крик поднял, обжаловать хотел. Ведь это же подрыв его авторитета, подрыв дисциплины — понимаете, как он расценивает? Насилу уговорили: всё равно проиграем и только денег больше заплатим.

Через полчаса я получил деньги и расписался в прочтении нового приказа. В § 1 было написано: «Бухгалтера Андреева на работе восстановить. Основание: решение суда». В § 2: «Бухгалтера Андреева от работы освободить, по его просьбе. Основание: заявление с просьбой об увольнении». Секретарь написал в моей трудовой книжке то, что мне требовалось: «Уволен по собственному желанию». Я распрощался с сослуживцами и покинул Союзрыбу навсегда.

Дома меня ждала телеграмма. За несколько дней до суда я отправил Непоседову письмо, в котором писал, что жизнь в этом городе мне не нравится и спрашивал, нет ли у него для меня работы. Вскрыв телеграмму, я прочел: «Выезжайте немедленно. Проезд оплачу. Непоседов». Я улыбнулся, подумав, что при советской власти мне, вероятно, работать можно только с Непоседовым. И пошел на вокзал покупать билет.

С Непоседовым встретились по приятельски. Он повез меня к себе на квартиру, отдохнуть с дороги. Непоседов остался таким же порывистым, беспокойным, но меня поразила перемена в его внешности: и раньше худой, теперь он словно высох. Втянутые щеки, на лбу морщины — постарел он лет на пять и выглядел так, как будто перенес тяжелую болезнь. Я спросил о причине перемены. Шагая по комнате, Непоседов рассказал, что он делал за это время.

— Сначала меня назначили сотрудником для особых поручений. Муторная штука, не понравилось мне: сегодня сюда ткнут, завтра туда, как мальчишка на побегушках. Я всё настаивал, чтобы мне собственное дело дали, на производство направили. И настоял, на свою голову: такое дело определили, что мне небо маленьким показалось.

— Послали в Ногинск, директорствовать на кирпичный завод. Приехал, осмотрелся: завод хороший, механизированный, малина, не завод. Только почему он план выполняет всего на 30 — 40 % и тишина на нем, как на кладбище? В чем дело, спрашиваю? Рабочих нет. Технический персонал налицо, рабочие-специалисты тоже, а подсобников и в карьеры, глину добывать, нет. Почему нет? Потому, говорят, что завод денег не имеет, нечем зарплату платить. Что за чепуха, кирпич на вес золота, а вы денег не имеете? А это, отвечают, очень даже просто: вагон кирпича ямы отпускаем по твердым ценам за 200 рублей, а нам он по плану стоит 250, а; фактически 500 — 600. Ну, и ясно, что у завода ничего нет, кроме долгов. Банку должны, Главку должны, десяткам других предприятий должны и сами по два-три месяца без зарплаты сидим. И понимаете, говорят это таким, безнадежным тоном, а сами как мухи дохлые, что меня взорвало: сами вы ничего не стоите! Работать надо, а не бабочек ловить, тогда и деньги будут! Попробуйте, говорят, может вы сумеете.

— Начал я пробовать. Первое дело, надо рабочих достать. Поехал в Облисполком, нажал — дали два района для вербовки. Мобилизовал своих служащих, бросил на вербовку — в районах людей не дают. Поехал сам, нажал через райкомы, добился согласия райисполкомов, выделили мне сельсоветы — теперь колхозы людей не дают. Нет у них лишних людей и хоть тресни! Месяц я по колхозам болтался, охрип, ругаясь, председателей водкой поил и у каждого по три-четыре человека выцарапывал. Кое-как всё же набрал с сотню человек. Сам им билеты покупал и в вагоны усаживал, с каждой партией своего человека отправлял, чтобы не разбежались по дороге, чуть не носы им вытирал.