Чтение онлайн

– Ты прав…Позор да и только. Один Нег этого не понимает…– гордость Вольны была задета не только наличием законной жены у Рёрика, но и присутствием каких-то сомнительных особ вроде Леи и Любавы. – Что ж, значит, порешили на этом…– Вольна собралась уходить.

– Будет приказано выделить средства из казны на народные забавы? – Арви решил, что нужно использовать возможность по полной. Ведь если он не приложит свою руку, то князь, глядь, еще и простит ей этот произвол. Кто знает, что у него на уме. Диве-то он все прощал, как теперь видно.

– Нет. Не нужно, – Вольна не решилась. – Как-то без этого следует обойтись. Ведь ты сам недавно говорил, что казна пустеет.

– Значит, без этого. Не будем транжирить, – согласился тиун.

– Ну и славно. Подготовь все, как велено, – успокоившаяся Вольна встала из-за стола и двинулась на выход.

Арви внимательно смотрел ей вслед. Он понимал, что заплыл слишком далеко. Сейчас нельзя возвращаться обратно, нужно плыть до противоположного берега. Вольна должна потерять свое положение, или положение потеряет он сам, если она уцелеет.

Лето – радостная пора, хоть и исполненная забот. И целая жизнь для кого-то: для трудолюбивой пчелы, назойливой мухи и порхающей бабочки. И для Хлебославы. Пусть давно уже не цветет она, как сереборинник в саду, но зато каждое лето чувствует себя счастливее, чем весь остаток года. Но это лето стало чёрным для нее. Она не видела солнца, не чувствовала тепла. Будто с ее плеч сорвали кожу, жена Бармы не находила себе места. Её глаза полнились слезами день и ночь. Она плакала то обреченно и безмолвно, то шумно и отчаянно, проклиная предавшего её супруга и неведомую разлучницу. Как бы велико и несравненно ни казалось её страдание, были те, кто страдал вместе с ней. Это были её несчастные дочери, ставшие узницами материнской скорби. Они пытались утешить свою родительницу. Но они не знали, что от ее печали не существует лекарства. Они сидели рядом, держали мать за руку, словно стараясь забрать часть её боли себе. Их сопереживание было искренним. Но Хлебослава в своей тоске не могла найти утешения ни в чем. И она также срывалась на детей, тщетно пытающихся облегчить ее горе. Она делала это не со зла, а от слабости. Для неё мир перевернулся в одночасье. И она не могла этого приять, не могла справиться с собой.

В это утро Хлебослава проснулась рано. А может быть, она и вовсе не спала. Бессонница стала мучить ее с того дня, как ушел Барма. Она сидела у окна и смотрела на залитый солнцем луг. Это яркая картина не вызывала у нее чувств. Где-то на улице всплакнула Звенемира, младшая дочка Барма. Но вскоре смолкла. Хлебослава не пошла на улицу. Она сделалась безучастный почти ко всему, что происходило вокруг неё. В этом не было умысла. Она даже не слышала детского плача. По её щеке бежал ручей, который она иногда утирала платком.

Послышались шаги. Это были Любора и Путимира. Они побывали в княжеском детинце. Туда их отправила мать, которая хотела знать, где теперь ее муж. Дочерей главы вече легко пропустили на княжеское дворище, и они беспрепятственно пустились на поиски отца.

– Ну что? – умирающим голосом спросила Хлебослава дочерей. Именно этот самый голос, слабый и безжизненный, терзал сердца любящих дочерей. Не осознавая этого, Хлебослава невольно забирала силы у своих детей для самой себя, чтобы не умереть от горя. Она настроила дочерей против отца, чего он, конечно, заслуживал, но это не шло на пользу и самим отпрыскам, возненавидевшим родителя.

– Мы все выяснили…– начала старшая дочь, теребя ленту в волосах. – Отец в отсутствии, он по делам с купцом своим…Рядовичем…

– С купцом ли? – отозвалась Хлебослава загробным голосом, таким глухим, будто она сейчас немедленно умрет.

– Точно с купцом. Но вот в избе, где он вёл приёмы…– дочери Бармы переглянулись между собой, словно советуясь. – Там живёт…Она…

– Кто эта мразь?! – закричала Хлебослава в нетерпении. Ей нужно было срочно знать, кто та неведомая злодейка, что разлучила ее с мужем. Как и большинство женщин, Хлебослава направила гнев на соперницу, хотя разумнее было бы винить изменника. Но все знают, как непоследовательны порой бывают женщины. А изменник – он что, он, может, еще и вернется в раскаянии.

– Услада, – после паузы ответила Любора, продолжая теребить косицу.

– Что?..Услада?..– не поняла Хлебослава. – Как это?..Как…Какая Услада?

– Наша Услада, – подтвердила Путимира.

Воцарилась тишина, Хлебослава была поражена столь неожиданной и неприятной новостью, противоестественный и вопиющей. Любора и Путимира подошли к заданию обстоятельно: ошибки быть не могло.

– Низовка! Мерзавка! Мерзавка! – кричала Хлебослава, бегая по комнате в поисках своего убруса. В доме, где есть дети, трудно найти вещи, даже если стараться класть их на место. Вот и сейчас Хлебослава не могла отыскать головной убор, который дочери примеряли и не вернули куда должно. – Они обманывали меня! Гадина! – еще утром Хлебослава была готова умереть. Но уже сейчас ее объяла ярость. Оказывается, соперница – не какая-то неведомая женщина, а вполне определённое лицо. Да к тому же зависящие от неё самой, тетушки Хлебославы. – «Князь» ее, значит, пожелал! Подлую змею! – Хлебослава поняла, что ее обманули: Услада понадобилась не неведомому владыке, не для него ее забрали из этого дома. – Ваш отец старый дурень! Ей нужно от него лишь то благополучие, которое он может ей дать! А мне был нужен он сам! Я любила его! – Хлебослава ясно видела положение в отличие от своего мужа, опьяненного чарами молодого тела. И от этого возмутительного обмана она пришла в неистовство. Она жаждала отмщения. Наказать обоих предателей!

Жена Бармы торопливо одевалась, попутно рассыпая ругательства, которые никогда прежде не слетали с ее губ. Этот новый облик, а также её намерение двинуться в детинец – напугали дочерей. Ведь до сих пор она будто боялась выйти из дому: сидела, запершись в горнице. Возможно, опасалась, что кто-то узнает о ее позоре. Всячески скрывала новости от соседей. А главное, желала избежать встреч с Бармой и делала для этого все возможное – смотрела в окно, чтоб не пропустить гостя, причинившего ей боль. И да, ей было больно смотреть на него. Ей казалось, она умрет, если вновь заговорит с ним. Но вот, как все поменялось мгновенно.

– Матушка, не надо! Не нужно туда ходить! – дети хотели избежать новых потрясений для матери, которые обязательно обрушатся на нее, чуть только она окажется в детинце. Но и сам Перун не смог бы остановить сейчас Хлебославу.

****

– Ну и как там за морем? – Орм и Барма шагали по тропинке в сторону гридницы.

– Рядович говорит, что там отрадно! – глава вече первый день как вернулся в Изборск. Он устал с дороги, был голоден, торопился предстать перед князем с важным донесением и, разумеется, желал видеть Усладу, по которой соскучился, конечно. – Много интерес представляющего для ума и красоты для глаз…

– Неужто лучше, чем у нас тут? – Орм не был коренным жителем Изборска. В этом городе жил лишь год. Однако на словах разумно причислял себя к изборчанам, сокращая ту пропасть, которая есть между ним и кривичами. На примере Годфреда он понял, что чужаков не слишком жалуют.

– Ну как сказать…– благоразумный Барма не стал вдаваться в опасные рассуждения. Ведь ясно же, что лишь одно нелепое замечание может исковеркать ему всю дальнейшую дорогу делового человека. Умение держать язык за зубами есмь наивысшая форма мудрости. С другой стороны, что ж теперь и не жить вовсе, если и сказать нельзя и подумать!

– Ну понятно…– усмехнулся Орм. – До Великой вроде не так далеко…

– Если до города, то два дня пути, не дольше…

– А какой город? – поинтересовался любознательный Орм.

– Да уже никакой…Сгорел почти целиком в пожаре…– ответствовал глава вече, с сожалением вспоминая красивый город на реке Пскове.

– О боги, – для порядка посочувствовал тиун. – А купец твой как же?

– Не было его зиму, а вернулся и вот…– вздохнул Барма.

– Знаешь, я давно заметил, что это какой-то особый обман…Если тебя где-то нет, то ты полагаешь, что и ничего там нет. Не происходит ничего нового, коли ты ушел…Но на самом деле это наивысшее благо – найти покинутое место в неизменном виде. Чтобы понять, как изменился ты сам…