Чтение онлайн

Утолив голод и выпив изрядное количество коньяку, раскрасневшийся, с налитыми кровью глазами, Джон Файн развалился в кресле.

–  Ну, Любомир, - закуривая, торжественно объявил он, - поздравьте меня!

–  С чем, сэр?

–  Я удостоен личной благодарности «Бизона». Он доволен моей работой.

–  Поздравляю!
– Крыж попытался выдавить на своем лице улыбку, но она вышла неискренней, кривой.

–  Почему вы не радуетесь за меня, Любомир?
– Файн нагло смотрел прямо в глаза Крыжу и откровенно издевался над ним.
– Завидуете мне? Вам не по душе мой успех?

Крыж молчал, кусая губы и хмурясь. Файн подставил кулак под подбородок Крыжа и резким толчком вскинул его голову кверху:

–  Почему вы молчите, Любомир?

–  Сэр, вы исполнили мою просьбу?

–  Какую?

–  Я просил вас доложить шефу о моей работе.

–  О вашей работе? О вашей работе? О вашей?
– Файн презрительно поджал губы и выпустил струю дыма прямо в лицо Крыжа. Он любил унижать людей, особенно тех, над кем бесконтрольно властвовал, кого крепко держал в руках, кто не мог оказать ему сопротивление.
– Вы слишком большого о себе мнения, Любомир, - продолжал Файн.
– Вы не работаете, а лишь исполняете то, что вам приказываю я. Работаю я! Докладываю шефу я! Награждаю я! И приговоры привожу в исполнение тоже я! И так будет до тех пор, пока я нахожусь в Яворе. Учтите это, мой дорогой, и будьте поскромней.

–  Слушаюсь, сэр.
– Крыж улыбнулся, пытаясь превратить разговор в шутку.

–  Напрасно смеетесь, Любомир. Я совершенно серьезно предупредил вас. И еще одно предупреждение: если вы еще раз попытаетесь рыться в моих вещах…

–  Что вы, сэр!

–  Да-да! Если вы еще раз устроите обыск в моем убежище, я разложу вас на цементном полу, сорву штаны и беспощадно высеку. Вот, все предупреждения сделаны. Теперь поговорим о том, что вам надлежит делать. Как вы уже знаете, завтра к вам в магазин явится шофер Ступак. Вы ему передадите записку следующего содержания. Берите симпатические чернила, бумагу и пишите… «В ближайшую среду, ночью, в квадрате 19-11, на Сиротской поляне спустится с неба «посылка». Она ждет вас в старой штольне. Подберите ее, замаскируйте дровами и доставьте в Явор, на Гвардейскую».

Крыж перестал писать, поднял голову и умоляющими глазами посмотрел на Файна:

–  Сэр, подвергаете себя страшному риску. По следам «посылки» сюда могут прийти пограничники.

–  Могут! Если нам с вами не повезет, то мы их встретим как следует. Стреляю я без промаха на расстоянии до пятидесяти метров. Вам же придется воспользоваться гранатой.

–  Сэр, есть другой выход.

–  Какой?

–  Спрятать «посылку» в лесу. И взять ее, когда она понадобится.

–  Нельзя, Любомир. Мы должны действовать только по плану, выработанному «Бизоном». Итак, пишите: «Подобрать «посылку» в указанном квадрате и доставить ее в Явор, на Гвардейскую».

Крыж покорно склонился над бумагой.

В большом долгу я перед тобой, читатель! Пора, давно пора рассказать тебе о Терезии Симак, вокруг которой в первой части настоящего повествования развернулось столько важных событий.

Нежданный и негаданный приезд Ивана Белограя, ее заочного друга, ошеломил Терезию. Белограй показался ей таким хорошим, так он тронул ее, что она на какое-то мгновение забыла все на свете: и строгую мать, и любивших посудачить соседей, и даже Олексу Сокача, который был для нее больше чем другом. Она давно любила его, и он любил ее. Осенью они собирались пожениться.

К счастью для Терезии, она скоро опомнилась. Правда, это произошло не без помощи старшины Смолярчука. Он разыскал ее на берегу Тиссы. Сейчас же после того, как она рассталась с Иваном Белограем, он пригласил ее к начальнику заставы.

Терезия вошла к капитану Шапошникову, уже порядочно растревоженная вопросами Смолярчука: давно ли она знает своего гостя, Белограя, как и когда познакомилась с ним. Предчувствуя недоброе, с виноватым выражением лица, готовая каждую секунду разрыдаться, она села на краешек стула, скрестила на коленях руки и покорно ожидала страшных вопросов.

Шапошников с первого взгляда понял ее тяжелое состояние и решил быть крайне осторожным.

–  Ну как, Терезия, распахали залежные земли над Тиссой?

Она молча кивнула, и губы ее задрожали.

–  Значит, у вас в этом году посевная площадь расширится чуть ли не наполовину?

Она опять кивнула и белыми острыми зубами крепко прикусила нижнюю губу.

–  А Соняшну гору не собираетесь в этом году приводить в божеский вид? Не мешало бы и левый, каменистый ее бок украсить виноградниками.

Терезия вскинула голову:

–  Зачем я вам понадобилась, товарищ начальник? Спрашивайте!

Голос ее прозвучал сурово. Шапошников улыбнулся:

–  Вот теперь могу спрашивать. Теперь вы сможете ответить на все вопросы.

Он спросил о том же, что и Смолярчук: ждала ли она своего сегодняшнего гостя, откуда он прибыл, по ее приглашению или так, сам, давно ли она его знает, как и когда познакомилась.

Терезия ответила. Когда капитан Шапошников узнал что Иван Белограй ее заочный друг, что познакомилась она с ним письменно, он попросил ее принести на заставу все письма Ивана Белограя, полученные ею из Берлина. Терезия принесла. Шапошников спрятал их в несгораемый шкаф и заручился словом Терезии, что она никому не будет рассказывать о своем разговоре с пограничниками. Даже матери. И особенно не должен знать об этом Иван Белограй. Если он еще раз появится в доме Терезии, она и виду не должна подать, что ее отношение к нему изменилось. Пусть пока все остается по-старому.

Терезия вернулась домой. Мать, накинув на плеча платок (с гор тянуло не весенней прохладой), ждала дочь, у калитки.

–  Ну, зачем ты понадобилась пограничникам? Винтовки на рогачи хотят поменять да солдатский субботник устроить на твоей Соняшной горе? Так или не так? Говори! Чего молчишь?

–  Нет, мама, у пограничников другое дело.

–  Какое же?

–  Да так… по комсомольской линии.

Опустив голову, Терезия быстро прошла мимо матери, скрылась в доме. Ужинать она отказалась. Легла в постель не раздеваясь.

Мать, умаявшись за длинный весенний день, крепко спала, а Терезия весь поздний вечер и всю ночь проплакала. Стыдно, больно ей было за то, что случилось сегодня, и страшно за день завтрашний. Не зря заинтересовались пограничники ее берлинским другом. Не друг он ее, нет! И не Иван Белограй. И как же она этого сама не увидела? Как позволила себя так опозорить? Явился перед ней кудрявый, с красивыми очами, веселый, бойкий на язык, и она, дура этакая, приняла его за хорошего человека, улыбалась ему, ласкала глазами и даже… Да разве можно перенести такое?

Терезия неистово терла платком пылающий оскверненный рот, скрежетала зубами. Обессилев от ярости, от презрения к себе, опять начинала плакать. Так, в слезах, и заснула.

Утром, увидев дочь, мать всплеснула руками, заохала:

–  Господи! Что с тобой, донько? На тебе лица нет. Бледная… Щеки втянуло, как у старухи. Глаза провалились.

–  Заболела я, мама, - уклончиво ответила Терезия и направилась к двери.

–  Да чем же ты заболела? Вчера вечером была здоровая, а сегодня… Пойдем сейчас же к доктору!