Чтение онлайн

Я ж не топила, я ж не варила, Я ж не топила, я ж не варила. Пишла по воду — видра побила, Пишла по воду — видра побила.

Олекса надвигался на Стефанию, все звонче гремели подковы по дубовым плахам:

Дивчино моя, переяславко,

Потонцюимо удвох, моя ластивко.

Стефания подбоченилась, грозно топнула сапожками:

Ой, геть, та не лизь, та нехай тоби бис!

Моя мати тебе бачить, що ты хлопец ледачий.

Покорнее, ласковее, вкрадчивее голос Сокача, а руки тянутся к Стефании:

Дивчино, моя, переяславко,

Поцелуй ты мене, моя ластивко.

Стефания ударила по рукам Сокача, гордо вскинула голову, зазвенела полтинниками и под всеобщий хохот закончила песенную плясовую игру:

Не горнись, не тулись та не рви намиста —

Не люблю я тебя, люблю тракториста.

Лишь далеко за полночь утихомирилась рабочая гостиница, все паровозники разошлись по темным комнатам отдыха, заснули, и только в самом глухом углу бригадного дома, на кухне, горел свет. Олекса Сокач и Василь Гойда сидели за столом плечом к плечу, а перед ними лежала небольшая, в темнокрасном переплете книжечка, принадлежавшая Андрею Лысаку.

Они молча, внимательно, страница за страницей просмотрели ее. По записям Лысака можно было получить полное представление о профиле важнейшей карпатской магистрали от Явора до Дубни, о размерах всех новых мостов. Особенно подробно были описаны туннели.

— Зачем он это сделал? — спросил Олекса, встревоженно глядя на друга.

Гойда расстегнул форменную шинель, достал из кармана портативный фотоаппарат, заряженный сверхчувствительной пленкой, сфотографировал несколько страниц записной книжки практиканта и вернул ее Олексе.

— Отнеси на место. Только поосторожнее.

— Но… — заикнулся Сокач.

— Отнеси. Так надо.

Андрей Лысак за ужином выпил добрую порцию вина и, охмелев изрядно, крепко заснул. Он и теперь, как и полчаса назад, не видел и не слышал появления Олексы у изголовья своей кровати.

— Все в порядке? — спросил Гойда, когда Сокач вернулся на кухню.

— Спит без задних ног. — Олекса снова сел рядом с Гойдой. — Слушай, Василь, кто же он такой?

— Не знаю. Пока ничего не знаю. Очень прошу тебя, браток, не выпытывай ничего. А то, знаешь, я нечаянно, по дружбе, могу кое-что выболтать. — Гойда улыбнулся, подмигнул Сокачу.

— Да, ты разболтаешь, жди у моря погоды! — Олекса посмотрел на часы. — Пора в путь-дорогу. Пойду поднимать бригаду. Будь здоров, Василь! Ты поедешь нашим поездом или…

— Нет, я вернусь пассажирским. Мне срочно надо быть в Яворе.

Чуть брезжило, когда бригада Сокача и практикант Лысак поднялись на «Галочку». Микола Довбня сейчас же распахнул дверцы топки — белого ли накала огонь? Иванчук полез на тендер, начал подбрасывать уголь поближе к лотку. Олекса озабоченно посмотрел на манометр. Только один Андрей Лысак не нашел для себя работы. Взобравшись на паровоз, он уютно прижался спиной к теплому кожуху топки и стоя задремал.

С тракционных путей донесся бодрый голос Твердохлеба:

— Эй, чортова дюжина!.. Готов? Сокач высунулся в окно:

— Как штык, Петр Васильевич.

— Кто передом пойдет?

— Полагается вам, Петр Васильевич, старшему, опытному машинисту.

— А ты боишься лезть наперед?

— Могу и я, если благословите.

— Становись в голову и во весь дух, не оглядываясь, лети вниз. Помни, что я крепко натяну поводья, когда твой конь понесет. Поехали!

— Постойте, Петр Васильевич!

Олекса опустился на землю. Твердохлеб стоял на путях, подставив широкую спину холодному ветру, секущему снежной крупой. Руки он засунул в косые карманы пиджака. Каракулевые уши шапки спущены. Шея обмотана теплым шарфом. В предрассветных сумерках хорошо был виден темный румянец, густо выступавший на щеках машиниста.

— Ну, что у тебя?

«Говорить или не говорить?» — с тревогой подумал Олекса.

— Выкладывай скорее, а то некогда, — поторопил Твердохлеб и оглянулся на свой паровоз.

Олекса начал издалека, осторожно, чтобы не вспугнуть Твердохлеба:

— Петр Васильевич, вы знаете, какое у нас в Яворе положение: не успеваем вывозить заграничные и наши грузы. Торговый оборот с Чехословакией и Венгрией вырастет вдвое, если быстрее будем поднимать поезда в горы и быстрее спускать, если наши паровозы будут работать с полной нагрузкой.

— К чему эта присказка? Выкладывай сердцевину. Живее!

— Хорошо… — Олекса в одно дыхание выложил все, к чему стремился со всем пылом своей юной, чистой души. — Надо подниматься до Буйволца не двойной тягой, как теперь, а одним паровозом. И спускаться не спарен-но, как вот сейчас мы с вами собираемся, а самостоятельно — поезд мне и поезд вам.

Твердохлеб толкнул плечом молодого машиниста:

— Ну и говорун же ты, Сокач! Тебе бы на собраниях с докладами выступать. Приедем вот домой, так звони во все колокола, туда и сюда вноси свои предложения. Может быть, чего и добьешься. А пока надо работать, как все работают. Аида!

Твердохлеб двинулся к своему паровозу. Олекса схватил его за плечо:

— Постойте, Петр Васильевич! Можно сейчас попробовать. Давайте одной тягой спустим поезд. Я стану в голову, один буду вести поезд, а вы так… с пролетной трубой… только для близнру будете поддакивать мне своими сигналами.

— Так, Олекса, так… — проговорил старый машинист, ежась под свирепым северным ветром Верховины. — Спускать поезда одним паровозом, конечно, можно. А как же в гору?

— Только до Буйволца будем идти одной тягой. Дальше дежурный толкач поможет.

— Не вытянешь в одиночку и до Буйволца. Жилы надорвешь.

— Что вы, Петр Васильевич! Ведь один раз уже вытянул и не надорвался.

— Когда это было? — нахмурился Твердохлеб.

— Вчера, когда мы с вами тащили соляной поезд. Я шел с полной выкладкой, а вы…

Олекса остановился, прикусил губу. Поздно!

Петр Васильевич круто повернулся и, подгоняемый снежным ветром, пошел к своему паровозу. Взявшись за перила, он бросил через плечо:

— Становись в хвост и не мудри, если не хочешь потерять право управления, а заодно и горячую свою голову.

Олекса не стал возражать Твердохлебу, хотя решительно не согласился с ним. Удивительно, как опытный, заслуженный машинист не понимает того, что так ясно ему, молодому машинисту Сокачу! Почему он, старый рабочий, правды не любит? Поседел в рабочих рядах, двадцать лет людей учил, звал их вперед, к новой жизни, а теперь сам за старое цепляется. Почему? Боится, как бы молодые не обогнали его?