Чтение онлайн

На крутых склонах лежали стволы буков, вернее — их скелеты, сломанные бурей, вывороченные с корнем или рухнувшие от старости. Они покрыты зеленовато-коричневым мохом, под цвет земли и скал. Упали лет десять назад да вот и валяются.

Еще поворот, и Каменице некуда деваться. Она жмется к самому подножию гор, подтачивает землю, камни, лес. Высоченные буки с полуобнаженными корнями висят над сыпучим обрывом, полощут свои голые ветки в шумных, пенистых потоках и вот-вот рухнут в реку, лягут поперек нее перекидными мостами.

— Вот это дорожка, упаси и помилуй! — Лысак покачал головой. — Диким козам да тиграм здесь прыгать с камня на камень, а не поездам ходить. Звериная дорога!

— А как же мы, люди, работаем на этой звериной дороге! — Довбня схватил лопату, распахнул дверцы топки. Огонь, как в зеркале, полыхал на его влажных щеках, пот струился по крутому подбородку, по загорелому вырезу груди в синей майке.

Олекса кивнул, сдержанно посмеиваясь прищуренными глазами. Микола Довбня по-девичьему зарделся — почувствовал, что машинист доволен его словами.

Над трубой паровоза вековым деревом вырастал черный дым, смешанный с крупицами несгоревшего, унесенного из топки угля.

«Эхо-хо!.. Эхо-хо!..» — тяжело, по-бурлацки стонала «Галочка».

Ущелье до краев заполнено дымом, паром, облаками, железным грохотом паровозов и скрежетом колес тяжеловесного поезда. Регулятор открыт на большой клапан, реверс зуб за зубом приближается к крайнему рабочему положению — лететь бы сейчас «Галочке», а она еле ползет и вот-вот, кажется, остановится, надорвав свои силы.

Иванчук вытер пот, ручьисто бегущий по лицу, с тоской посмотрел на радиоприемник:

— Хоть бы Танечка подала свой ангельский голосок, подбодрила!

И, словно выполняя его желание, диспетчер сочувственно, с материнской тревогой спросила:

— Тринадцатая, как у вас дела?

«Карабкаемся в гору, — мысленно проговорил Олекса. — Весь хребет в мыле, а все-таки карабкаемся».

— Тринадцатая, я спрашиваю, как у вас дела?

— Все в порядке! — сдержанно, обыкновенным голосом ответил Олекса.

— Очень хорошо. Уверена: так будет и дальше, до самой Дубни.

«Милая ты моя Танечка!..»— про себя воскликнул Олекса и похлопал ладонью по черному ящику радиоприемника.

«Галочка» вдруг задрожала: бешено, вхолостую завертелись колеса. Олекса решительным движением реверса утихомирил машину, заставил ее двигаться в прежнем темпе. Но надолго ли хватит «Галочке» этой разумной покорности?

Паровоз еще раз забуксовал. И тут не выдержал даже скромный, молчаливый Микола:

— Олекса, — закричал он, — почему же ты терпишь такое?.. Посмотри на трубу твердохлебовского паровоза! Она еле-еле дымится. Он за счет нашей «Галочки» лезет на Всрховину.

— Все вижу, дорогой Микола!

— Так чего же ты молчишь? Дай ему сигнал, пусть помогает нам в полную силу.

— Вытянем и сами. Иванчук поддержал товарища:

— Зачем же нам надрывать свою машину одной тягой?

— Ничего, выдержим! — Олекса помолчал, сосредоточенно глядя на ребристые скалы, вытеснившие с берегов Каыеницы пе пельно-серебристые колонны буков. — Должны выдержать. Такую уж мы себе выбрали долю. Комсомольскую.

Миксла Довбня опустил голову.

Андрей Лысак подумал: «Чего ты зря скромничаешь, дурак? Разве ты меньше знаменит, чем Твердохлеб? Если бы я был на твоем месте, я б этому старику такой скандал устроил — век бы помнил».

— Внимание, тринадцатая! — послышался голос диспетчера. — На Медовой короткая остановка. Скрещение. Предупреждаю: вам все время наступает на пятки пассажирский Прага — Москва. Может быть, пропустим его вперед?

— Ни в коем случае! — запротестовал Олекса. — Не догонит. Уйдем.

— Значит, договорились: до самой Дубни вы — впереди, за вами — пражский.

Горы начали раздвигаться, а голые скалы снова сменились буковым лесом. Каменица потекла шире, чуть спокойнее, пенистыми струями разливаясь по гранитному плитняку. Поезд набирал скорость и через несколько минут выскочил на площадку небольшой трехпутной станции. Выходной ее семафор был закрыт.

— Вот и знаменитая станция Медовая, — объявил Олекса, меняя старенькую шапку на щегольскую фуражку.

Он остановил паровоз у беленного известью контрольного столбика. Похлопав ладонью по горячему вороненому кожуху топки, скомандовал:

— Привести в порядок топку. Смазать машину. Живо!

Иванчук схватил масленку, стремглав спустился вниз, на землю. Довбня достал с тендера пику и резак, стал выламывать в топке слой шлака и удалять его.

Олекса, с дышловым ключом в одной руке и молотком в другой, обошел со всех сторон «Галочку». Он с удивлением приглядывался к машине. Странно выглядела она здесь, на неуютных станционных путях, с неподвижными колесами. Не верилось, что она всего несколько минут назад тащила тяжелый поезд.

Олекса посмотрел на кочегара, стараясь угадать, то ли самое, что и он, испытывает Иванчук. Тот деловито щелкал пружинными крышками букс, заливал в них смазку.

— Ну, что скажешь? — спросил Сокач, кивая на белоснежные колеса паровоза.

— Работяга! — сказал Иванчук и улыбнулся. — Двойную нагрузку выдержала.

— Бррр, ну и холодина! — проворчал Андрей Лысак, спускаясь с паровоза на землю. Подняв воротник комбинезона, он с брезгливым выражением лица вглядывался в склоны гор, покрытые голыми садами и разбросанными среди них домиками, из труб которых поднимался дым. — Вот так Медовая! — сказал он насмешливо. — Чем же она знаменита?

— Пчелами. Медом. Розами, — ответил Сокач. — Минеральной водой. Красивыми девчатами. Соловьями.

— Не чую ни медовых, ни розовых запахов, не слышу соловьиных голосов, не вижу красивых девок. Бррр!

Практикант засеменил к лестнице, скрылся в теплой паровозной будке. Вслед за ним поднялись на паровоз Иванчук и Сокач.

Из приземистого здания станции Медовая вышел главный кондуктор. Он поднял над головой жезл:

— Поехали, сынки!

Иванчук и Довбня, не ожидая команды Сокача, открыли вентиль сифона, стали заправлять топку, качать воду. Зашумело, загудело веселое пламя. Энергичнее, злее зашлепал насос, нагнетающий вбздух в тормозную магистраль. Дрожь рабочего нетерпения охватила белоногую, вороненую, подпоясанную золотыми обручами «Галочку». Ожила машина, похорошела. И следа не осталось от ее праздного вида.

Сокач дал сигнал отправления. Через минуту поезд уже на всех парах мчался по станционной площадке, по дну узкой долины.

На склонах гор, покрытых прошлогодней, побитой морозом травой, паслись отары овец и горели большие костры, окруженные пастухами.

Круче стала железная дорога, порывистее боковой северный ветер, прорвавшийся сюда из-за Карпат, через ущелья.

Еще кривая, еще поворот, темное ущелье, сырая скала, суровые каменные ворота в новую долину — и во всей своей красе открылись горы. Карпаты теперь поделены на ряд этажей: пятый, верхний, — снега, четвертый — голый лес, третий — мшистые, по-летнему с прозеленью скалы, второй — железная дорога и самый нижний, первый, — Каменица.