Чтение онлайн

Хотелось ли нам отыскать сокровища, попасть в сокрытый волшебный мир? Думаю, мы

просто надеялись, что, добравшись до неё, произойдёт что-то непостижимое, дивное,

колдовское… Мы прошли совсем немного, когда стало стремительно темнеть. Пастух гнал с

пастбища стадо коров, которые требовательно мычали, звеня колокольчиками в

наступающих сумерках, вольный табун лошадей возвращался в деревню, выгнув сильные

шеи и сверкая блестящими гривами в лучах заходящего солнца, пушистый лесной хорёк

торопился к себе в тёплую норку, громко стрекотали кузнечики, вероятно, обсуждая перед

сном главные события уходящего дня. Приближающаяся тьма напугала меня, и я уговорила

Андрея повернуть назад. Перед тем как отправиться домой, мы проводили радугу

прощальным взглядом, и обещали друг другу, что в следующий раз обязательно дойдём до

неё…

Однако это вовсе не тот древний антиквариат, о котором я вспомнила в начале; даже сейчас

память упрямо не хочет обращаться к этому предмету. И всё же я не могу от него

отмахнуться, сделать вид, что ничего этого не было. Как я уже отмечала, это воспоминание,

эта старая плёнка кинофильма была разорвана на несколько отрывков.

Итак, сцена первая – я стою одна в соседнем деревенском дворе и любуюсь кудрявыми

мягкими овечками и баранами, глажу их по шерсти, трогаю их красивые, гладкие,

извилистые рога. У моих ног вьётся маленький белоснежный ягнёнок, шевелит крохотными

ушками, смешно мекает, тычется в ладонь мягким носом, лижет её своим маленьким

нежным языком, словно принял меня за свою маму. В воздухе сладко пахнет

свежеиспеченными пирогами и парным молоком. Потом какой-то мужчина неожиданно

подходит к нам, грубо хватает за рога одного взрослого барана и куда-то тащит. Все

разбегаются, остаёмся только мы и этот маленький ласковый ягнёнок. Он бежит за этим

мужчиной и отчаянно мекает, будто просит отпустить этого несчастного барана. “Это его

папа!” – догадываюсь я, и бегу следом, не в силах что-либо сделать. Вскоре мужчина

останавливается. Бросает в нашу сторону недовольный взгляд. Затем в его руке мелькает

острый нож. Он перерезает горло барану. Наступает тишина. Ягнёнок больше не кричит, не

просит. Он всё понял, и просто смотрит, как на грязную землю капает густая мёртвая кровь.

Ещё какое-то время он стоит так, потом оборачивается ко мне, делает навстречу несколько

неуверенных шагов, но, взглянув мне в глаза, вдруг отворачивается и быстро уносится

прочь.

Сцена вторая – я сижу за большим столом на деревянной табуретке, кругом много людей.

Они поют весёлые песни, чему-то радуются. Сквозь громкий шум до меня доносится

недовольный голос матери. Я ничего не ем. Ей это не нравится. Она не знает, что меня

тошнит. Гости хвалят еду, хорошо приготовленное мясо, которое стоит прямо передо мной в

огромной металлической чашке. Мне хорошо известно откуда оно, и поэтому меня тошнит.

Мама продолжает настаивать, подвигает ко мне чашку. Я чувствую, что дрожу всем телом.

Сцена третья – меня ругают за опрокинутую чашку с бараниной, негодуют, отчитывают. Им

не понятен мой поступок, они возмущены моим поведением. Я стою, опустив глаза, по

щекам текут слёзы. Меня не слышат, хотя я не молчу. Как странно, что люди, говоря на

одном языке, могут так катастрофически не понимать друг друга. Мне уже почти не жаль

этого барана, мне просто очень стыдно. Я поступила не правильно. Такой быть нельзя. В

голове звучит лишь одно: “Я запомню, запомню, мамочка! Я постараюсь больше не

разочаровывать тебя”. Я понимаю, что отличаюсь чем-то от этой человеческой стаи, но

впредь буду стараться сделать всё возможное, чтобы стать такой же, как они.

Сцена четвёртая: поздний вечер, на крыльце дома сидит мама с какой-то пожилой

женщиной, кажется, нашей соседкой; они не видят меня – я затаилась в огороде, где

спряталась за большим кустом крыжовника. Женщина говорит маме: “Мальчишка у тебя

резвый, правильный. А девчонка какая-то блаженная…” Я не знаю значение этого слова, но

чувствую острый страх и глубокую обиду. Плёнка заканчивается.

Теперь мне понятно, почему это воспоминание покоилось на самом дне колодца минувшего,

почему обычное сравнение Грома возмутило меня, ведь с того самого дня мне было

известно, что звери тоже любят, тоже хотят одиночества, и они понимают, что такое смерть.

– Иллюзия, пожалуйста, пойдём со мной, – сказал Гром, никак не реагируя на мою грубость.

Мне стало неловко: в конце концов, он искренне заботится обо мне, многое сделал для меня,

чтобы так разговаривать с ним. Наверно, иметь такого родителя – великое счастье. Гром был

полной противоположностью моему отцу. Возможно, именно поэтому я так холодно и

колюче воспринимаю его внимание.

– Хорошо, – согласилась я, решив, что, в сущности, мне тут больше нечего делать.

Гром обрадовался и проводил меня в машину. Потом он ушёл, сказав, что скоро вернётся,

чтобы отвезти меня в общежитие. Я забралась на заднее сиденье и захлопнула дверцу. Тут

пахло бензином, лосьоном для бритья, табаком, кофе и одиночеством. На задней полке

автомобиля я обнаружила дорожную аптечку, несколько журналов о рыбалке и технике,

книгу по ремонту и обустройству дома; там же я нашла пыльную истрёпанную игрушку –

маленького жёлтого зайца без одного глаза. Гром говорил, что потерял всю свою семью в

страшной аварии. Неужели у него когда-то был маленький ребёнок? Куклы, мячики,

различные формочки, которые я находила во многих домах, на детских площадках, просто

на улицах, говорили о том, что здесь всё-таки жили дети. Возможно, они исчезли отсюда

после убийства подопытного мальчика. Возможно, они живы и Город где-то прячет их. Я