Чтение онлайн

Из темноты приближались белые домики - первые городские постройки.

Родной город! Я уже чувствовал его вечернюю тишину, разрываемую голосистыми песнями демонстрантов. Всякий раз песни эти пугали пропахших нафталином обывателей - бывших чиновников, священников, частных торговцев и всех, кто еще надеялся, что опять когда-нибудь вернется царский режим.

Римский папа плачет в лапу,

Кто обидел папочку?

Церабкоп открыл с нахрапу

В Ватикане лавочку...

запели демонстранты новую шутливую песню.

Как мне захотелось рассказать соседям по шеренге, что я только что вернулся из Харькова, говорил с самим секретарем Центрального Комитета партии, передать всем, как секретарь обозвал Печерицу "пейзажистом", а потом рассказать и о том, что я видел в пьесе "Суета" игру самого Саксаганского! Но соседи пели, не обращая на меня внимания.

Даже Панченко не расспросил меня о поездке. Он встретился со мной так, будто я уезжал в соседнее село, а не в столицу... Панченко шагал сбоку, не останавливаясь. Его мягкий, грудной, немного глуховатый голос отчетливо слышался среди других голосов.

По другой стороне Больничной площади, около темного здания фабзавуча, освещаемая факелами, двигалась к центру другая молодежная колонна.

"Фабзайцы! Ну конечно, они! Такие яркие факелы есть только у нашей ячейки".

– Пока, хлопцы! Спасибо за компанию. Бегу к своим!
– кричу я железнодорожникам и, покинув строй, мчусь напрямик через площадь, чтобы догнать далекую колонну.

Ноги вязнут в грязи. Глинистое поле стадиона раскисло. Как бы не оставить в липкой грязи Сашкины калоши!

Брызги талой холодной воды разлетаются в стороны, штанины брюк уже намокли. Все ближе и ближе огоньки знакомых факелов. Я дышу похрапывая. Только бы не напороться на колючую проволоку! Где-то здесь она была разорвана. Ну да, вот здесь!.. Раз, два - и я, догоняя последнюю шеренгу, бегу уже по твердой мостовой.

– Хлопцы, здорово! Ура!
– кричу я и от радости размахиваю тяжелым портфелем. Газета слетела. Пустяки. Теперь не страшно.
– Пугу!
– кричу я по-запорожски, увидев конопатого Сашку.
– Бобырь, возьми свои калоши!

– Василь приехал!.. Манджура приехал!..
– зашумели хлопцы.

– Давай пристраивайся сюда, Василь, - послышался из первых рядов голос Никиты Коломейца.

Втискиваюсь в ряды. Крепко жму руку нашему секретарю. Вокруг знакомые лица - Саша Бобырь, Маремуха, всезнайка Фурман. Оглядываюсь - и вижу позади насупленного Яшку Тиктора.

– Ну как, на щите или под щитом?
– заглядывая мне в глаза, говорит Коломеец.

Не знаю, что такое "на щите", и отвечаю просто:

– Все хорошо, Никита! Поедем в Донбасс. Вот послушай...
– И, захлебываясь от волнения, стараясь не сбиваться с ноги, я поспешно рассказываю Коломейцу о встрече в Центральном Комитете.

На нос мне упала с факела капля мазута. Быстро стираю ее кулаком и говорю, перескакивая с пятого на десятое. Хлопцы сомкнули ряды так, что трудно идти. Стараясь расслышать мои слова, они наступают мне на ноги, напирают сзади.

– Так и сказал: "Ваши мечты исполнятся"?
– перебил Никита.

– Ну да! И потом еще говорит: "Молодые грамотные рабочие скоро будут нужны всюду. И в Екатеринославе и в Донбассе".

– Ну прекрасно! Есть, значит, правда на свете! Видите, как прав был Полевой? Понимаете теперь, какая умница Нестор Варнаевич?
– торжествующе говорит Никита и, оборачиваясь к идущим позади, кричит: - Поедем скоро в Донбасс, ребята! А что я говорил? Давайте-ка песню по этому поводу, нашу фабзавучную!

Все разом мы поем школьную песенку, сочиненную для нашего фабзавуча молодым украинским поэтом-рабфаковцем Теренем Масенко:

Мы верим в нашу индустрию,

В наш вдохновенный труд.

Фабзайцы - ребята шустрые,

Как ледоход, идут!

– Мы бы тебя покачали, Василь, да грязно еще, - на минуту прерывая песню, шутит Коломеец.
– Упустит какой благодарный - полетишь вниз, измажешься.

Довольный и гордый, я подпеваю хлопцам:

С завода, бодрые, шустрые,

Идут они, как всегда.

Мы верим в нашу индустрию:

Как мы, она молода...

– А Печерица еще не вернулся?
– спрашиваю я Никиту.

– Ищи ветра в поле!
– хмуро бросает Коломеец.

– Его что, разве уже сняли? По телеграфу, наверное?

– Он сам снялся.

– Когда я с ним ехал...

– Куда ты с ним ехал, интересно?
– пристально глядя мне в глаза, спрашивает Коломеец.

– "Куда, куда"! До Жмеринки ехали разом, а потом...

– Что, что?
– настораживаясь, выкрикивает Никита.
– Ты ехал с Печерицей до Жмеринки?!

И не успеваю я рассказать историю встречи с Печерицей в поезде, как Никита вдруг круто останавливается и кричит мне прямо в лицо:

– Чудак! Да пойми ты: это все чертовски важно! Чего ж ты раньше не рассказывал? А ну, давай со мной!.. Фурман, веди за меня колонну!

Мы выскакиваем из рядов.

Ячейка, освещенная светом факелов, идет дальше, на Советскую площадь, к трибунам, неся большой портрет Христо Кабакчиева, а мы с Никитой мчимся на Семинарскую, к большому двухэтажному дому.

ЗВОНОК ИЗ МОСКВЫ

Еще раньше я знал одну черту Коломейца: он любил быть таинственным.

Спрашиваешь его о чем-нибудь интересном - кажется, проще всего: ответь, не береди загадками душу человека. Так нет! Никита будет тебя мытарить, водить вокруг да около и как бы нарочно, когда ты сгораешь от нетерпения, начнет рассказывать совсем другое, чего ты и не ждешь.

Примерно так случилось и сейчас.

Увлекая меня из колонны демонстрантов к дому окружного отдела Государственного политического управления, Коломеец всю дорогу молчал. На все мои вопросы он отвечал одной фразой: "Потерпи малость!"

Зажимая в руках синенькие листочки пропусков, мы взбегаем наверх. Видно по всему, что Коломеец бывал здесь раньше: он взбирается по лестнице смело и решительно. Я следую за ним. Вот и площадка верхнего этажа.

Никита уверенно входит в полутемный коридор и останавливается у дубовой двери. Он громко стучится в нее.

– Войдите!
– доносится из-за двери.

Плотные, тяжелые шторы на окнах. Два застекленных шкафа. Третий большой несгораемый шкаф притаился в углу. Полузадернутая занавесочкой карта с флажками прибита в простенке. Под этой картой, по-видимому изображающей линию границы, в тени настольной лампы сидит уполномоченный погранотряда Вукович - тот самый высокий блондин-пограничник, который долго бродил возле штаба ЧОНа вместе с Полевым после тревожной ночи, когда Бобырь упустил бандита, пробравшегося на крышу.