Чтение онлайн

– Рискните. Я больше всего в жизни люблю откровенных людей.

– И не будете шуметь по поводу моих слов?
– Она посмотрела на меня как-то особенно, и я понял, что она хочет доверить мне какую-то тайну.

– Зачем же мне шуметь?

– Я вам верю. Слушайте, Василь... Папа и мама думают, что все это ненадолго... Ну, Советская власть и все такое прочее.

– Ох, вы меня и удивили, Лика! Разве не мог я догадаться об этом и без ваших признаний, один лишь раз поговорив с вашим папашей?

– Догадались? Ну, видите! С вами он был очень откровенен. Во всяком случае, больше, чем с другими... Так вот, мои родители уверены, что это ненадолго, что это все надо переждать, как мелкий дождик. И люди, с которыми они общаются, думают так же. К маме приходят всякие кумушки и говорят: "Скоро, скоро... Еще немного терпеть осталось". То на Врангеля у них была надежда, то на Кутепова. Одно время прошел слух, что Махно соединился с Петлюрой, и якобы сели они на корабли и прямиком едут из Варны сюда, в Таврию, спасать Россию от большевиков. Мама даже купоны царских государственных займов подсчитывать стала...

Я не выдержал и сказал хмуро:

– Не дождутся они этого! Облысеют совсем, как ваш Зюзя Тритузный в той живой картине. Вся их жизнь пройдет никчемно, а Советская власть как стояла, так и будет стоять!

– Прежде всего, Василь, давайте договоримся: Зюзя такой же "мой", как и "ваш".
– В голосе ее послышалась обида.
– Дайте же мне досказать...
– И она взглянула на меня пристально.

– Конечно, говорите!
– буркнул я.

– Так вот, судачат эти кумушки целыми днями в нашем доме, вспоминают, какие тут свадьбы играли, как некто Эдварде на Рогалихе женился, сколько у них хрусталя разбили пьяные гости, и вся жизнь их заключена в этих воспоминаниях. Слушаю я ежедневно одно и то же и думаю все чаще: "А мне-то до этого какое дело? Ведь у них нет ничего, кроме воспоминаний, а я-то жить хочу! А у меня может быть настоящее будущее".

Искренность последних слов Лики тронула меня, и я спросил мягко:

– Почему же вы мне возражали тогда?

– Ах, по глупости! Просто из чувства противоречия.

– С этим чувством далеко не уйдешь!

– А я, думаете, не знаю?
– сказала она так же душевно.
– Знаю! И оттого, раскаявшись, записку писала и сейчас подошла к вам. Этого раньше со мной никогда не бывало, чтобы я, упрямое создание, призналась в своей неправоте...

– Я, Лика, считал и считаю так: лучше сказать в глаза человеку всю правду, все, что про него думаешь, чем сюсюкать с ним, потакать его прихотям.

– Это верно. Скажите лучше, вы действительно уверены в моей безнадежности?

Хитро и ловко подвела она меня к этому вопросу. Сказала с усмешкой, будто между прочим, а теперь глядела на меня своими внимательными и глубокими глазами.

– Никто этого не думает, но мне кажется...

– Да нечего мямлить! Говорите прямо, что вам кажется!
– подзадорила меня Анжелика.

Я и отрезал: - А вам не жаль будет оставить уют родительского дома, ваши ковры и фей? Мне кажется, что вы привыкли к ним очень!

Она сказала уверенно:

– Поверьте, если увижу проблеск впереди, нащупаю выход, то расстанусь со всем этим бесповоротно.

– Вы это твердо решили?
– спросил я напористо и серьезно.

– Твердо! Ах, как мне все это надоело, если бы вы знали! Остепенилась, из сорванца барышней стала, а мать все еще отца Пимена нет-нет да и пригласит домой, чтобы закону божию учил меня. Какой тут может быть закон божий, если миллионы людей давно по новым законам живут!

Трудно мне было скрыть свою радость, и я сказал облегченно:

– Значит, вы в божественное не верите?

Она звонко рассмеялась и весело похлопала меня по руке:

– Смешной, Василь, вы иной раз бываете. И наивный. Да неужели вы меня считаете такой безнадежной дурехой? Ну конечно, не верю!

– Отчего же у вас над диваном лампадка горит?

Продолжая улыбаться, она ответила просто:

– Пока я живу в родительском доме, я не могу каждый день скандалы устраивать.

– А вы плюньте на них! Бросьте ко всем чертям эти лампадки, кумушек, фей и поступайте учиться. И лучше в другом городе. Вот послушайте, что я вам расскажу. Была у нас в фабзавуче одна девушка, Галя Кушнир. Училась с нами два года, ни в чем не отставала, хотя ей подчас и трудненько было зажимать болванки на токарном станке. Закончили мы фабзавуч, получили путевки, и она вместе с нами получила. А ведь у нее тоже, как и у всех, имелись отец и мать, и никто бы не стал попрекать ее, если бы она при них осталась. Но Галя решила правильно. "Чем я хуже хлопцев?" - сказала она. Наша Галя гордая и смелая девушка! Она тоже уехала в Одессу. Я вот письмо от нее получил. Устроилась. Рада. Сама себе хлеб зарабатывает и ни от кого не зависит.

Лика взглянула на меня вопросительно:

– Бросить, вы думаете? А не страшно?..

– Чего же страшиться? Ведь были же у нас в фабзавуче хлопцы - полные сироты: родителей у них петлюровцы поубивали. И что вы думаете - погибли хлопцы? Выучились! Мастерами стали! Конечно, жить на восемнадцать рублей стипендии трудно было, слов нет. На чечевице да на мамалыге неделями сидели. Выдержали все, и в люди вышли. А разве вы не сможете жить самостоятельно, без папы с мамой? Я вам от души советую: бросайте всю эту музыку, идите учиться.

Она сидела молча, постукивая каблучками о стенку парапета. Взгляд ее был устремлен к маяку, который поглаживал море вокруг себя серебристым лучом света. Задумчивое ее лицо казалось особенно милым в эти решительные минуты.

– Да, Василь, решено!
– сказала она, резко поворачиваясь ко мне. Помяните мое слово. Но как раз музыку я бросать не собираюсь. Я хочу учиться в консерватории. Может, поеду в Ленинград, у меня там в Свечном переулке тетка живет. Приезжала однажды - звала к себе. Вот я и поеду к ней.

– Прекрасно!
– сказал я, тронутый этими словами.
– Да вы, оказывается, хорошая!

– Может быть, не знаю...
– ответила она просто.

Я помог ей спрыгнуть с парапета, и мы быстро зашагали к клубу, откуда чуть слышно сюда, на море, доносилась музыка.

– Признайтесь, - сказала Лика, попадая в такт моим шагам, - на отца сильно вы обиделись за его иронический тон?

– Я больше обиделся на него за другое.

– Вы разве с ним еще встречались?

– Даже не раз. Мы с ним схватились однажды. И он мое изобретение забраковать хотел...

– Папа?
– спросила Лика так, будто ее папаша был святым.

Он самый! Я придумал одну штуку. Ну, по поводу общего подогрева формовочных машинок... Провели мое предложение на цеховом производственном совещании: и партийная ячейка поддержала, и старые рабочие. Послали предложение вашему папе как главному инженеру. Без него же все эти дела не решаются. А он знаете что на предложении написал?

– Он меня в свои дела мало посвящает, - сказала Лика.

– Написал бы просто "нет" - и весь разговор. Я бы постучался в другие двери. А он ехидную такую резолюцию наложил: "Проект юного фантазера, который сам по себе горяч и без подогрева". Как вам это нравится?