Чтение онлайн

Разумеется, чудом. Он отчетливо это видел: картинка была ясной и резкой. В конечном итоге получается, что его приход в Натараджу — впечатляющее достижение…

Он попытался (при участии любознательной частички, оставшейся от Фреда) вообразить себе умопомрачительную мощь, которая с легкостью низвергла правила реальности, верша невероятное, невозможное с творениями человечества, основанными на инженерных принципах, на силе тяжести, на фундаментальных балансах вещества и энергии. Слишком уж напрягаться не пришлось: образы выскакивали в голове пузырями — ярче любых недавних воспоминаний. Город умер подобно зверю, на которого набросились хищники, бьющие лапой наотмашь, вспарывающие сокровенное нутро в облаке кровяных сгустков и ошметков плоти, а затем — коллапс, проседание и хлюпанье по краям… слизняк под исполинским башмаком…

Дыра размером с гору столбом впускала через купол серый свет. Он двигался по своей воле, касаясь громадных куч мусора, сливался с другими бродячими столбами и колоннами, прорезавшими тонкие экраны мерцающего сумрака, который сочился сквозь огромные раны, и прорехи в полопавшейся внешней оболочке. Угол падения и интенсивность их унылого блеска никогда не повторялись.

Ум Даниэля — вернее, то, что от него осталось, — аккуратно расслоился на толстые, подвижные уровни, горячие и холодные. Из глубин, чуть ли не заскорузлых от древности, всплывали образы, готовые помочь в реконструкции того, что никогда не доводилось переживать на деле.

— У меня не бывает сновидений. Ни про этот город, ни про какой-либо еще.

Однако воспоминания о множестве исторических городов упорно лезли в голову — но в чем именно заключалась их связь, он сказать не мог. Города, павшие после осады, сожженные до основания, превращенные в руины… Сера и соль, пожарище — вся земля, не засевается и не произращает она… Двигаясь от фатума к фатуму, из одной жизни в другую, из одного тела в другое, он, вероятно, был свидетелем всех этих вещей — можно ли отрицать такую возможность?

А что же конец этого места? Как насчет гибели Натараджи? Текущие обстоятельства не несли в себе никакого смысла.

И все же он знал. Чувствовал нутром. Натараджа была величайшим городом своей эпохи, превосходила даже Кальпу… А это название откуда всплыло?

— Так ответь же, кто я такой?! — крикнул Даниэль, карабкаясь по наклонной стене. — Я не вижу снов. Никогда. В моих сновидениях только мрак.

Хаос прокатился по Земле многомерной волной, взял в осаду последние анклавы человечества: сверху, снизу, со всех сторон, обрезая не только линии судьбы, но и перекрывая доступ в пространстве и времени. Так Хаос осуществлял трансформации, забирал себе полный контроль — и низводил свои завоевания к мешанине лжи и сумятицы, насквозь прожигая каузальные пряди.

А затем, словно утомившись — или не имея никакого понятия, что делать с приобретенными вотчинами, — он откатывался назад, сосредотачивая усилия на зондирующей фронтальной волне, на мембране, которая-то и реализовывала вторжения, и обрывала пряди… на которую Даниэль уже столько раз наталкивался.

После себя Хаос оставил лишь скорлупу: город, опаленный — но не огнем, уничтоженный — но не средствами физического разрушения. Город был обжарен до хруста утраченной историей, проеден насквозь парадоксом.

Жители города пострадали более всего. Сооружения, что некогда поддерживали их комфорт и безопасность, пытались самостоятельно починить себя или, по крайней мере, сохранить некое подобие целостности в отдельных, еще не обрушившихся частях, однако их наказывали вновь и вновь — строения умирали, гнили и воскрешались чудовищными новыми путями — и наконец город сдался.

Жертва прикосновения Хаоса.

Даниэль выбрался на массивный гребень. Боль и изнеможение, от которых страдало его тело, не имели значения. Верхняя часть стены — размером в несколько миль — была загнута, надломлена и лежала на других сооружениях. Ее нижняя часть терялась в тени, затопившей основание.

Всякий раз, когда его ступни и руки касались камня, из кожи, костей и мышц выскакивали бледно-голубые искры: атомы, элементарные частицы — изумленная материя узнавала сама себя и пыталась исправить извращенное дубль-локационное состояние. Но отнюдь не на это великое узнавание намекали его новые/старые воспоминания, его новые инструкции.

Он шел издалека и очень долго.

В этих руинах его ждал куда более грандиозный момент воссоединения.

Пытаясь не обращать внимания на крошечные голубые копья и искры, Даниэль присел на гребне и извлек камни из их шкатулок. Как и раньше, они не хотели совмещаться друг с другом. Один из них выглядел много старше, если можно так выразиться. Форма похожа, однако предназначение явно предполагало иную комбинацию. Один из камней вдруг сильно потянул влево, затем вниз. Одновременно с этим раздался дикарский, жуткий вопль, словно некая тварь изнывала от боли; со всех сторон отразилось эхо, а затем — с извращенной радостью — взметнулось ввысь, растягиваясь допплеровским завыванием.

Руины будто поджидали этого момента. Они взялись играть со звуком, перебрасывать его. Свисавшие конструкции содрогнулись и пролились дождем ржавчины на склон навесной стены, затем попытались сдвинуться с места, словно отзываясь на неизвестную команду. Стена сместилась на пару дюжин ярдов вдоль серебристых межсоединительных рельсов — затем со скрежетом замерла, теряя куски размером со старые коттеджи в Валлингфорде.

Даниэлю пришло в голову, что далеко не впервые звучит такое эхо в Натарадже.

Тот камень, что вел себя сонливо, Даниэль вернул в шкатулку и сунул ее в карман. Камень, зажатый в руке, постепенно наливался теплом, обжигал ладонь. Даниэль понуро свесил голову — все болит. А этот вопль… совсем не звериный.

Женщина.

Камень дернулся вновь — единственная часть Даниэля, которая сейчас принимала решения и указывала направление. На совести Даниэля так много убийств — и все ради того, чтобы добраться сюда. Приближался миг встречи… Но это ничего не изменит, ни в чем не поможет.

И так будет всегда.

Проверено.

Сплетения древней Натараджи дрогнули, и привычный ужасающий звук массивного соударения — горы обрушиваются, пещеры обваливаются, кипят пыльные клубы — возвестил очередной этап компрессии.

Главк почувствовал, как в его чреве что-то съежилось, словно сжатое пальцами исполинской руки.

Уитлоу пробирался сквозь каменный бурелом города, сноровкой напоминая таракана в зачумленном лесу. Он периодически корректировал курс, следуя указующим наставлениям Моли — серого авторитета, лишенного реальной и локализованной субстанции. Главк нашел в себе силы и двинулся следом; вместо дыхания — торопливые хрипы, глаза жжет от кружения света и теней во вздыбленном, спутанном скелете города, который стал трупом.

Уитлоу остановился и почесал подбородок, скрипя щетиной. Бросил пристальный, чуть ли не укоризненный взгляд на Главка.

— Опять стягивается, — сказал он. — Пространство становится все меньше и меньше, в любых смыслах. Расстояния меняются, меняются и направления. Ощущаешь?

— Да, — пропыхтел Главк и потерянно сгорбился. В голову упорно лезла мысль: вот что, наверное, переживают заваленные шахтеры… гаснут свечи, воздух превращается в яд…

— А ведь еще не конец, — заметил Уитлоу, качая головой. — Не исключено, что нас сдавит до размера горошины. И что тогда?