Чтение онлайн

Взвыли сирены. Пожарные и полицейские машины внесли свой вклад в какофонию, звучавшую до самых окраин. Буря уплотнилась и наконец обрела цель. Если бы кто-то взглянул сверху, то увидел бы темный, мутный таран параллельно мосту на 90-м шоссе, который, протянувшись над озером Вашингтон, прощупывал себе дорогу мощным оголовком — гулом ударов, водяным вихрем, вспышками молний.

Итак, буря нашла искомое.

Она мчалась за стареньким белым мини-фургоном.

ВАЛЛИНГФОРД

Ой-ой-ой.

Надвигается беда…

Даниэлю хватило меньше минуты, чтобы распознать в буре охотника — однако тот явился не по его душу. Страшные события готовы были развернуться к югу от его квартала, к югу от городского центра.

Как только хлынул ливень и упали молнии, Даниэль немедленно оставил за спиной утренних водителей, гнавших машины на запад по Сорок пятой улице. Хватит тратить время на перекрестки и попрошайничество. Этим утром он перестал быть одним из тысяч серых мужчин и женщин, стоявших на замусоренных тротуарах возле развязок и съездов. Стой жизнью покончено. Начинается новая.

В конце концов — и прежде всего — он умеет выживать.

Даниэль бросил взгляд на юг, отслеживая поступь бури. Ни вспышки молний, ни горизонтальные смерчи из облаков не могли подавить в нем новое чувство физической радости.

Вот уже два часа он наслаждался свободой от змеи в кишках. К этому моменту остатки Фреда потеряли способность оказывать сколько-нибудь значащее сопротивление. Тело было молодым и относительно здоровым — пусть даже и не в самой лучшей форме.

Там, в доме, Мэри до сих пор спала. На кушетке, прикрытый одеялом, валялся жалкий и выпотрошенный Чарлз Грейнджер — мертвый. «По крайней мере, я в этом не виноват», — подумал Даниэль в свое оправдание. Разваливающийся мешок мяса и требухи просто-напросто опустил руки.

Вновь обретя здоровье, Даниэль испытывал жесточайший, ничем не обоснованный приступ гордости за свою силу, свои способности. Тем более что — сейчас в этом не имелось никаких сомнений — в городе находились подобные ему — и их вот-вот «сколлекционируют».

В свой же собственный адрес он бодро мурлыкал «Dies irae». [10]

Даниэлю не хотелось, чтобы буря, обнаружив искомое, застала его на улице. Даже на расстоянии нескольких миль «побочный эффект» был бы крайне неприятным.

Кроме того, из заброшенного дома требовалось забрать шкатулку, спрятанную в кладке камина.

ЗАПАДНЫЙ СИЭТЛ

При съезде с Западного моста мини-фургон тряхнуло. Плотно сидя в кресле водителя, бледный от напряжения Главк обогнал тащившиеся по левой полосе машины — слегка подправил мировую линию, когда мини-фургон занесло и правые колеса оторвались от асфальта, — возвратил машину на прямой курс и, отдуваясь, мозолистым кулаком смахнул с бровей капли пота.

В задней части салона Джек Ромер, упакованный в крепкий парусиновый мешок, просунул руку сквозь стянутую веревкой горловину и, не обращая внимания на покачивания и потряхивания, принялся ощупывать холодное металлическое днище.

Главк уже перестал насвистывать свои птичьи трели. Сейчас он как будто расхваливал разный товар, как много-много лет тому назад. «Яблочки-ранетки, ягода-смородина!» — вопил он, вновь переживая славу и радость минувших деньков. Пенелопа громко хрюкнула — молния ударила в подстанцию за окном. Один из трансформаторов взорвался фонтанами искр и повалился на дорогу, едва не задев задний бампер.

Главк не переставая выкрикивал слова, вроде бы не имевшие никакого смысла или хотя бы связи с их поездкой или опасностями: «Шнурки и джут! Пакля и очесы! Бумага, тряпки и старый чугун! Лук репчатый! Лук-порей! Кости и ЛЯРД!..» — в этот момент ударила очередная молния — «…Гипс и грунтовка! Шпатлевка для всех!»

Смрад ударил Джеку в нос, прогорклый и тяжелый; не та вонь, что шла от пота или от обернувшей его мешковины, а вонь из предыдущего прыжка, когда он сиганул слишком далеко, угодил в больной узел мировых прядей — распадающихся, захлестывающих друг друга петлями — вонь жуткого нечто.

Он знал, что за машиной что-то движется…

Похоже, что и Главк разделял это мнение. В промежутке между бессмысленными воплями — сейчас он добрался до москательных товаров: «Краска лазоревая! Синька! Индиго!» — он нагнулся было к своей партнерше, словно желая что-то сказать, затем встряхнул головой и вновь откинулся на спинку сиденья — плечи твердые, квадратные, странно даже подумать, что он способен голосом выразить свои чувства, какими бы они ни были.

Сомневаться нельзя — не время.

Пенелопа тем временем оторвала подлокотник и мяла его в руках как перезрелый банан, скручивая пластик и сталь. Глаза ее бессмысленно выпучились из окруженных жировыми валиками орбит.

Странный свет пылинками плясал возле их лиц.

Главк прикрыл рот ладонью, зажал пальцами нос и уставился перед собой широко распахнутыми глазами.

— Что это! — взвизгнула Пенелопа голосом перепуганной малышки из детсада.

— Восхитительно! — проорал Главк. — Власть и обязательство! Помолвка и обручение!

Его слова напрочь расходились с выражением физиономии: брови нависли, свинячьи глазки еще глубже просели в глазных впадинах.

Джек высунул руку по плечо и, извиваясь ужом, пытался пропихнуть голову.

— Как-как вы сказали? — пропищала Пенелопа.

— Что-то охотится на нас! Нетерпеливое, слишком долго ждавшее!

— На кого охотится?! Вы обещали, что нас это не коснется!

— Меня– то уж точно…

Главк виновато взглянул на нее, затем вывернул руль, съезжая на обочину, и добавил, с мрачным любопытством вперив глаза в зеркало заднего вида:

— Я пробовал свернуть с дороги — молнии как тумбы ног, сокрушающие ступни — они следят, поворачивают вместе со мной! Такого я еще не видел, поверьте мне, дорогая королева осиного зуда, — слыхом не слыхивал. Мы еще не успели сообщить о доставке, но я чувствую нечто иное, нежели Зияние. Алебастровая Княжна встревожена. На сей раз мы откусили громадный кусок — этого мальчишку! Нам одним не прожевать!

На Джека уже не действовал страх, он перерос его пределы. Приторная патока и ликер, сочившиеся из таланта Главка, протухли, превратились в уксус, который разъедал ноздри и мозги, открывая слипшиеся пучки ответвлений, мертвых петель мировых линий: ни одна из них не обещала ничего хорошего — точнее говоря, все они в один голос обещали только ужас.