Город в конце времен
Шрифт:
Одной только Ишанаксаде – как и предвидел ее отец с самого начала, еще в эпоху своего пребывания среди шенян – было позволено все это помнить.
Глава 107
Джинни подумала, что это смахивает на гигантский цветок. Возвышаясь над головой девушки, он рос из треснувшей, вздутой мостовой в тени свисающих, предательских останков сердца города, которые дыбились исполинскими рождественскими елками, плесневелыми после схлынувшего потопа, образуя настоящий бурелом, неся на себе следы былых украшений. Впрочем, украшения эти казались шире любого города Земли. И, разумеется, никакого света.
Энергия давно покинула эти руины.
Цветок – или, может статься, гриб? – нахально демонстрировал своеобразную, жутковатую независимость в самом сердце архитектурных отбросов. Джинни обошла его кругом: в месиве чрезмерно вытянутых рук, ног и торсов иногда проглядывали какие-то шишки, напоминавшие головы. Анатомические куски, из которых был образован стебель цветка, время от времени подрагивали, а головы приподнимали веки, но не из желания что-то увидеть – глаза были пусты, мертвы, – а ради выражения крайнего дискомфорта.
Нет, это не путепроходцы – они ничем не напоминали Тиадбу. Скорее, они походили на саму Джинни. На ее современников. Более того, грибообразные цветки в изобилии росли под сенью подвешенных руин.
Некая вещь преднамеренно занималась сбором людей – тех, кто на свое злосчастье выжил и оказался доставленным сюда вместе с поперечным срезом конца времени.
Вот почему, когда она покинула склад, старые части города выглядели обезлюдевшими. Оказывается, провели генеральную уборку, зачистку. И что-то – возможно, те слуги, которые сновали по колеям, – свезли всех в это место, где соорудили нечто вроде предостерегающих знаков.
Пугала.
Джинни передернуло, но в душе шевельнулось странное чувство надежды на лучший исход. Как ни крути, а пугала выставляют в тех случаях, когда боятся, что кто-то придет и отнимет нечто эдакое.
В высоченном черенке гриба Джинни попыталась отыскать знакомые лица, кого-то из тех, кого она знала: друзей, ведьм…
Мириам Санглосс.
Конан Бидвелл.
Нет, тщетно. Впрочем, их так много. Что если тех, с кем она вступала в контакт, приберегли для особо мучительных издевательств?
– Ненавижу, – сквозь зубы выдавила Джинни. Глаза ее сузились в щелки-бойницы, в груди нарастал гнев на любого, кто услышал бы. – Не боюсь я тебя! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!
Щиколотку задело что-то бархатистое, и Джинни с воплем отскочила в сторону. Набравшись храбрости, девушка немножко опустила руки, которыми силилась прикрыть голову, огляделась и увидела маленькую тень… Вот она, движется низким, опасливым скольжением.
В абрисе тени на фоне единообразной мглы проявились яркие и темные пятна.
От тени исходило мягкое урчание.
Глаза Джинни наполнились влагой, и слезы потекли по щекам, солеными капельками просачиваясь в уголки губ. Она пригнулась, ладонью подхватила пятнистую тень, прижала мохнатую голову к правой щеке и разрыдалась.
Это он — Минимус! Живой и здоровый! В полном комплекте. На шестипалых лапках подрагивали крошечные пальчики. Кот урчал, когтил свитер, лез целоваться, бесился – и наконец, свернулся калачиком у нее на руках.
– Как?! – только и смогла выдохнуть Джинни в промежутках между детскими всхлипами. Кто знает, вышли или не вышли эти звуки за пределы ее защитного пузыря, достигли ли ушей цветочных грибов из человеческих тел, но на миг девушке почудилось, будто фундамент треклятого Фальш-Города – дрогнул.
Что-то новое появилось и заявило свои права. Грядут перемены.
Минимус дернулся, вытянул шейку, осматривая грунт и местность вокруг, а затем требовательно мяукнул.
Девушку окружила стая кошек.
Да что там стая – их были сотни.
Тысячи!
Джинни не испытывала ни малейшего страха.
– Так вы что, охотитесь? – ласково спросила она, испытывая странное чувство неразрывной связи между человеком и котом. – Чем вы тут питаетесь?
Минимус одарил ее неторопливым, мудрым подмигиванием, с видимым усилием пожевал губами и, мягко пришепетывая, произнес:
– Мы сминфеи, припоминаешь? Мы – мышиные боги и властители всех, кто грызет и подтачивает.
Кошки кружили серым, мохнатым хороводом.
Из всего виденного или пережитого – из всего невозможного! – это зрелище раскололо зеркало, выбило пробку. Джинни моргнула, на миг зажмурилась – от души, до боли в глазах – и принялась грызть ногти.
Реальный мир только что завершил затянувшийся процесс умирания.
Глава 108
Тиадба то погружалась, то вновь выплывала из сна древней истории. Она смежила веки и в который раз попыталась вообразить слова, напечатанные в найденных книгах. Ее вновь вернуло к последнему утешению – к еще помнившимся минутам с Джебрасси, к буквожукам, к трясоткани… к тому, как они сообща складывали фразы, комбинировали, стряхивали ненужное…
Этой женщине не позволили забыть то время, когда она любила. Не позволили оставить за спиной надежду на саму память.
На одном из далеких миров шенянского Ожерелья нашел Сангмер Ишанаксаду. Они повели беседу на берегу серебристого векторного моря.
– Нельзя сказать, что я на самом деле чья-то дочь. Многие внесли вклад в ту форму, которой я сейчас обладаю. Полибибла я зову отцом потому, что он был самым терпеливым и любил меня своеобычной любовью.
– Где он тебя нашел?
– Меня собирали по всем обитаемым мирам с незапамятных времен – некоторые утверждают, что с эпохи конца Яркости. По крохам и кусочкам – свойство здесь, луч там, оттенок, пылинка… Все тщательно сохранялось, оберегалось, как зеница ока, транспортировалось, обменивалось… Многие приняли участие. Впоследствии коллекцию приобрели шеняне, которые в конечном итоге накопили так много, что я превзошла своими размерами даже Миры Ожерелья вместе с шестью десятками изумрудных солнц, вокруг которых они кружатся.
Сангмер нашел эти обстоятельства неправдоподобными и откровенно высказал свое мнение.
– Посмотри на меня. Я выгляжу правдоподобно? Знаком ли тебе кто-то, похожий на меня?
– Нет, – признал он. – Однако я еще молод. Как вышло, что ты столь сильно уменьшилась?
– Шеняне – древняя и весьма любознательная раса. Они крайне долго трудились над моей дистилляцией, извлекая и сохраняя самое существенное. Однако со временем и они устали решать эту головоломку. Когда появился Полибибл, то он принял на себя всю задачу – и придал мне этот образ. Он верит, что проник в мою истинную суть. Не мне судить о его верованиях.
– Так кем же он тебя считает – или считал?
– Музой, – ответила она.
– То есть… вдохновением?
– Во время оно музы были очень важны для космоса. Они трудились сотни миллиардов лет, подчищая за Брахмой, который не останавливал непрерывного творения, будучи не в состоянии перекрыть изливавшийся из него поток любви – любви в его собственном понимании. Музы позволили появиться памяти, не препятствовали возникновению крошечных наблюдателей, обожаемых Брахмой – беспечным, беспредельным и полным страсти… А затем процесс творения прекратился. Последовала эпоха Триллениума – ничего нового, одна лишь искусная перетасовка старого. Утверждают, что Брахма попросту заснул. И пока он спит, нет необходимости в музах. Мы конденсируемся, подобно дождю или снежным хлопьям… шквал самоцветов, раскиданных по темным световым годам…
– Брахма. Древнее имя.
– «Древний» здесь даже близко не годится. Мне неведомо, добилась ли я успеха или потерпела неудачу, или же меня просто выбросили за ненадобностью – но я помню, что была раскидана по всем тем местам, где обитали люди. После этого – пока меня не доставили сюда – я не помню ничего.
– А сейчас ты почти во всем напоминаешь человека.
– Почему ты не уходишь, а продолжаешь беседовать со мной? Я привлекательна? Шеняне так не считают…
От ее дыхания веяло освежающим ветерком, прохладным и влажным, и всякий раз, как ее глаза останавливались на Сангмере, он чувствовал себя уютно: согретым, в сухости и безопасности. Он решил повнимательнее ее разглядеть, здесь, на берегу великого, серебристого векторного моря.
– Похоже, ты любишь помогать, заботиться о людях, – заметил он. – Это замечательно.
– Тебе нравится, когда тебя пестуют и лелеют?
– Ну, это далеко не все, на что ты способна. Когда ты касаешься меня, я чувствую огонь в самой сокровенной глубине. Ты желаешь, чтобы я вырос и отыскал свою истинную историю, мое предназначение. Мне кажется, что ты хочешь быть рядом со мной, чтобы вместе видеть новое, разделить восторг открытия.
– Что открывает любой, то открываю и я, – сказала Ишанаксада. – И это чистая правда. Однако если я стану человеком… Перед тобой не все мое существо. Я двуедина.
– Как понять: «двуедина»?
– Она всегда со мной – мы неразлучны. Полибибл должен был тебя предупредить.
– Увы.
– И шеняне об этом не упоминали?
– Про тебя мне ничего не рассказывали. Моя команда перенесла тяготы сложного путешествия – может статься, шеняне не хотели нас тревожить…
– Должна признаться, что они видят во мне источник чрезвычайной угрозы. Они бы с удовольствием узнали, что найдено решение моей загадки, – или что я просто покинула их мир. Ведь я не только вдохновляю, я исправляю.
– И что здесь такого?
– Кое-какие вещи невозможно исправить. В этих случаях я делаю так, что они исчезают. Как если бы их никогда не было.
Сангмер пристально разглядывал свою визави – в той степени, насколько мог ее видеть – похоже, порой возникала тень той, второй, что скрывалась за этими прекрасными и вечно меняющимися очертаниями.
– Сделай так, чтобы Хаос тоже исчез!
– О, моя разрушительная сторона не столь эффективна, как сторона вдохновляющая – до тех пор, пока спит Брахма. Так мне сказали, и этому я верю.
Сангмер нахмурился.
– Что ж, кем или чем бы ты ни была – ты самая изумительная, экстраординарная, почти очеловеченная женщина из всех, кого мне довелось встретить.
А ведь я знавал замечательно разнообразных женщин – ко многим из них вообще нельзя применить это слово, например к Асурам…
Ишанаксада тут же принялась конденсироваться еще сильнее, набухая плотностью с каждым новым словом.
– Расскажи мне про них, – промолвила она. – Ты считал их прекрасными. Мне хотелось бы знать, как они ласкали тебя.
От такого стало больно. Вопль вековечного отчаянья пронзил темную залу и потерялся, не оставив даже эха среди тлена запустения.
Где же он?! Почему не приходит за мной?!
Глава 109
Джек бросил мимолетный взгляд через плечо. Он держался впереди Главка с Даниэлем, просто следуя тянущему позыву камня. Верил ли он им или нет – роли не играло. Впрочем, понятное дело – не верил. Он хотел убедиться, на что именно способен, чего может достичь самостоятельно, без чьей-то помощи.
Бесконечные мили нагромождений обладали своеобразной тишиной, неким качеством, которое глубоко отличалось от примитивного отсутствия всяческого звука. На какое-то время очутившись в одиночестве, Джек пытался вспомнить, где ему довелось побывать, что довелось увидеть и услышать – совместить все это, обдумать, не отвлекаясь на какие-либо раздражители.
Непонятно отчего, но такой подход позволил видеть и размышлять с меньшими затратами усилий.
Тихий, не вполне мелодичный посвист нашел дорожку к его губам. Джек держал камень перед собой, пытаясь понять его слабые подергивания. И постепенно, со временем, от которого почти ничего не осталось, камень провел его под громадным, вертикальным полотнищем. Оно уходило ввысь, подвешенное за крюк, скрытый во вздыбленной тени: исковерканное, шишковатое полотно размером с Манхеттен, покрытое гигантскими, рваными узорами уникальной расцветки, которые вращались вокруг серебристо-серого глянца.